Больше всего Мари любила деда и чердак, на котором в беспорядочную пыльную кучу были свалены останки имущества семьи де Бриссак, которые она обожала разглядывать и нюхать. Они пахли совершенно другим домом и другой жизнью. Там обосновались старые поломанные куклы, неработающие лампы, жестяные и деревянные коробочки, развалившиеся табуретки и этажерки, перекошенные рамы, фотографии женщин в длинных платьях и шляпах и элегантых мужчин, детей в смешных платьицах и ботиночках, склеенные вазы… Она любила маленькое окно, сквозь которое видно было луну, и когда та выростала полная, Мари обожала смотреть на нее. У нее была круглая коробочка в розах, в которой хранились рассыпавшиеся жемчужные бусы, и Мари доставала самую крупную жемчужину и разглядывала, как она, круглая и белая днем, переливается желтоватым перламутром от лунного света и становится немножечко кривой. Мари думала, что она похожа на эту бусину, вроде стоит Мари, вот как есть, обычная девочка, а поверни ее под другим углом – и открывается другая сторона. А днем, если светило солнце, Мари любила разглядывать его в разноцветные стеклышки, которые она выломала из старого плафона. Они хранились в другой жестяной коробочке, разрисованной потертыми бабочками. Мари рано поняла, что в ее семье существует какой-то серьезный перекос, и вроде самым нормальным в ней, с точки зрения общества, должен считаться отец. Но когда она проникла в смысл слова, которым называлась профессия ее отца, и подумала об атрибутах, которые это слово окружают, испытала настоящее отвращение. Она наблюдала, как он относится к маме, к деду, к людям и к ней самой и осознала, что ничего ему так не мило, как мясная туша, деньги и мнение окружающих о нем, как о достойном человеке. Семья мешала наслаждаться ему тем, что для него важно, и он очень стеснялся их всех. Мама жила в другом мире, а дед пил. Но зато, если месье де Бриссак ночевал дома и еще кое-что соображал, то можно было забраться к нему на кровать и слушать совершенно сказочные рассказы о славном прошлом аристократического семейства. Вот с дедом у нее и была полная взаимность. И еще Мари обрела двух друзей, когда пошла в школу. Их звали Тони и Макс.
Мадам Аннет – миниатюрная и миловидная женщина, вобрала в себя энергию ветряных мельниц Прованса, грохот и силу альпийских рек, изящество и осторожность горных козочек и напор снежных лавин и очень гордилась тем, что родилась, выросла и училась в Марселе и до сих пор продолжает дело своих предков.
«Мы – промышленники, – любила говорить она. – Наша семья наладила поташное производство еще в 16-м веке». На самом деле это означало, что давний ее предок всего-навсего жег где-то в лесах дрова и валежник, чтобы получить золу, которая по-научному называется поташ, – вот ее он и продавал мыловарам и производителям стекла.
Сын его сам стал мыловаром, начав дело в Марселе сразу после эпидемии бубонной чумы, затем уже после Второй мировой войны родной дед Аннет, молодой и энергичный, перевел это дело на едва уцелевший под бомбами скотный двор, единственный оставшийся от баронского замка на Роне, и занялся туалетным мылом.
Жена его, Лучана, была итальянкой и после войны училась в знаменитой миланской школе, основанной Элизабет Арден. Устроиться туда было невозможно без сопроводительного письма какой-нибудь важной особы. К счастью, у их семьи была подруга – жена испанского посла, которая раздобыла такое письмо, обратившись к знакомому кардиналу. Девушек держали в роскоши, но и в необычайной строгости, водили в оперу и музеи, читали лекции по истории искусств. На занятия они допускались исключительно в черных строгих платьях. Серьги, нитка жемчуга и нежная губная помада также составляли обязательное условие школьного дресс-кода. Синьорине Лучане довелось испытать строгость этих правил на себе. Однажды она забыла нанести помаду и надеть сережки, и ее не допустили к занятиям. Изучалась там вся продукция торгового дома: от смывки для снятия лака до изысканных духов и кремов. Особое внимание уделялось рукам, и каждый день проводилась почти балетная муштра по манипуляциям с коробочками, тюбиками, флаконами, пробами, салфетками. Главное правило гласило: продукт должен быть преподнесен клиенту, а не просто положен перед ним.
В семье бытовала такая байка: однажды Лучана проходила практику в миланском парфюмерном магазине. К ней подошла дама преклонных лет в поисках средства от морщин. Девушка предложила ей крем, сказав, что и она им пользуется.
– Вам-то зачем в ваши двадцать?!
– В тридцать восемь! – отчеканила плутовка.
На следующий день за кремом выстроилась очередь.
