В то время он хотел стать фотографом, таким как Картье-Брессон или Дэвид Гамильтон. Но на его пути возникло неожиданное препятствие. Препятствие это имело великолепное декольте, элегантный разрез на черной узкой юбке и головокружительные каблучки. Сделав несколько комплиментов витрине Аннет, он попросил показать ему новинки одеколонов, и был сражен движениями ее смуглых рук, преподнесших ему искрящийся гранями флакон. Тогда он плохо видел этот флакон, над ним колыхалась пышная ухоженная челка: знал бы он, сколько слез было пролито и сколько упреков услышано мастерами в парикмахерской всего два часа назад. Словом, после посещения магазинчика жизнь его круто изменилась. Продвигаясь по жизни, он терял одно за другим свои желания, их выметала, вычищала и умерщвляла эта челка. Отец был не против их свадьбы. Дед оставил ему приличное наследство, которое он преподнес Аннет, а она сильно его приумножила, выгодно вложив в свои дела. Странно было другое… Почему это создание так быстро согласилось на его предложение руки и сердца, ведь вскоре он понял, что единственную сильную любовь эта женщина испытывала только к власти.
Он еще как-то боролся за свою мечту и щелкал натюрморты: мыло возлежало в корзине садовых роз; прелестные пастушки дарили друг другу флаконы с духами; пудреницы на фоне гальки, приоткрыв раковинки, приветствовали восходящее над морем солнце. Он был чутким фотографом и вписался надежно в модный тогда рекламный стиль и даже получал иногда какие-то премии, и довольно часто его снимки печатали толстые глянцевые журналы, такие как «Вог», «Эль» и «Пари Мач».
Но, обладая безупречным художественным вкусом, он понимал, что рисунки штатного производственного художника Аннет были куда более изобретательными и творческими. Словом, он завидовал ему и считал своим серьезным конкурентом.
То трагическое весеннее утро в их доме началось со скандала. Местный Ван Гог, так звали между собой окружающие талантливого, но непутевого художника, не принес рисунки пакетов и оберточной бумаги, которые Аннет должна была сегодня отправить в типографию: у нее выходила новая серия кремов. За завтраком мадам, стуча розовым ногтем указательного пальца по столу, властно приказала мужу еще до того, как он повезет сына в школу, заехать к этому «несчастному пьянице», выбить из него работу и потом привезти все к ней в офис. А после отправиться за подарком – завтра у сына день рождения!
Ксавье знал, где живет его соперник в искусстве, но за те годы, что находился в этом городке, он никогда не заходил к нему в квартиру. Собственно, как и тот к ним. С тяжелым сердцем, но и с изрядной долей любопытства, он сел за руль. Дом «Ван Гога» находился на другом конце Ситэ. Городок был маленький, а дорога удобная, и Ксавье решил, что ему хватит полчаса на все, потом – школа, и через час он будет в офисе жены, а после вернется в свою студию и займется установкой света для фотографии к рекламному плакату нового суперкрема Аннет. Ему было любопытно не только побывать в доме соперника, но и посмотреть, как тот решил задачку с упаковкой.
Дом стоял в самом конце узкой улочки и был угловым, основная его часть выходила на довольно оживленное провинциальное шоссе, а ворота дворика смотрели в переулок. Несуразное трехэтажное здание построил сразу после войны дед художника, предполагая, что здесь будут жить его многочисленные дети и, следовательно, многочисленные внуки. Но из детей появилась на свет только одна дочь, которая, подарив ему внука, погибла вместе с мужем в авиакатастрофе. А внук, оставшись единственным наследником, стал продавать дом по частям, оставив себе только угловую комнату с верандой на первом этаже, с встроенной крошечной ванной: душ, раковина, унитаз. Так здание из разряда личных перешло в разряд многоквартирных.
Дворик был невелик и занят двумя машинами жильцов, поэтому Ксавье остановил свою в воротах, намереваясь пробыть у художника менее пяти минут.
«В крайнем случае мне посигналят, если будут выезжать», – подумал он, вертя на пальце ключи и поднимаясь по ступенькам к верандной двери.
Постучал… Дверь откликнулась дребезжанием стекла и тихо, с легким скрипом отворилась.
– Месье Марэ! Эй! Вы дома? Можно войти? Месье Марэ!
