С Икреем принцессе было очень легко. Он заставлял ее смеяться. Не просто вежливо улыбаться, а действительно хохотать в голос, искренне до слез. Правда, едва младшенький начинал на что-то злиться, то снова поднимал иголки и старался уколоть словами побольнее. Но после прогулки на ярмарке у Шарлинты словно выработался иммунитет, она перестала отвечать на колкости. Вместо словесных войн, принцесса теперь, наоборот, пыталась сразу сменить тему беседы. Это работало, хотя иногда девушке казалось, что с младшеньким они постоянно балансируют по краю. Не понимала она только причину этого. Икрей был обидчив и вспыльчив, но почему-то исключительно в отношении принцессы. С братьями и другими амаинтами иголками парень не обрастал. Шарлинта уже решила для себя, что дождется, когда у младшенького будет соответствующее настроение и обязательно прямо спросит о причинах этого.
С Равенелем все было сложно, очень сложно для самой принцессы. Если Икрею и Трейвенту она просто позволяла оказывать себе внимание, то старшего амаира Шарлинте хотелось обнимать самой. Запустить пальцы в волосы, тронуть пальцем и губами тот уголок губ, который подрагивал, когда улыбка только-только зарождалась, прижаться максимально близко, когда они ночевали в шатре, провести по крепким мышцам спины, которые стояли перед глазами после того единственного раза, как амаинт показался девушке без рубашки. Все эти мысли и желания были неправильными, постыдными, недостойными, неприемлемыми, но Лин никак не могла избавиться от них. Принцесса была постоянно напряжена, особенно в те моменты, когда ехала вместе с Нелом на лошади. Амаинт чувствовал эту скованность, и, в свою очередь, отдалялся от девушки, стараясь сократить их контакт и передоверяя Шарлинту братьям. От этого принцессе хотелось плакать, только гордость удерживала. Даже Трейвент порой озадаченно смотрел на нее, не понимая той мешанины чувств и эмоций, которые Лин испытывала по отношению к его старшему брату.
К концу пятого дня пути принцесса уже находилась в самом мрачном настроении. Она устала от ночевок в шатре, от невозможности нормально помыться, пусть она и использовала очищающее заклинание, от постоянной компании амаинтов, которые не давали ей даже на полчаса пересесть на льорха, от эмоциональных качелей, от непонятных метаний и чувств ими вызванных. Ужасно хотелось назад — в покои принцессы в Чардифе, в мягкую постель, в безмятежное лето, когда все ее знания об амаинтах были теоретическими, и никаких желаний в отношении мужчин не возникало. К матушке, которая, несмотря на свою отстраненность, как никто понимала, а главное, всегда принимала все эмоции Шарлинты.
На ночевки в поселениях амаинты больше не останавливались. В маленькие деревеньки заезжали днем, пополняли запасы, общались с местным населением немного, потом ехали дальше. Шарлинта случайно узнала, почему старосты всех поселений встречали трехипостасных так радостно. Амаинты выплачивали общине в лице этих самых старост выкуп за невесту, вполне щедрый. Единственное, трехипостасные забирали только тех девушек, которые хотели сами, и обязательно ментально проверяли невест, чтобы исключить какое-либо принуждение. Когда принцесса узнала все подробности, то весь вечер оскорбительно морщила носик, слишком уж это все напоминало рабство. Особенно неприятно было проводить ассоциации. Ее тоже купили, правда, не за золото, но что может быть дороже для Веллории, чем жизнь наследных принцев. Но почему-то ощущать себя жертвой Шарлинте совсем не хотелось.
Римондов принцесса больше не видела. Они остались в той таверне еще на сутки, чтобы Дэр мог набраться сил, а потом, по словам амаинтам, улетели домой, забрав с собой и Примжит. Для Шарлинты было странным уже то, что родители мальчика даже не поблагодарили ее лично, хотя она и допускала мысль, что амаиры их к ней просто не подпустили.
