Общаться с принцессой ни амаинты, ни другие невесты не спешили. Костер глав дома всегда был вроде и в центре лагеря, но как будто незримой преградой отделен от остальных. Порой Шарлинте казалось, что на нее даже посмотреть лишний раз боятся. Не то, чтобы принцесса сильно нуждалась в общении. Амаиры всегда были рядом, и развлекали ее как могли. Но все больше пугала предстоящая жизнь среди трехипостасных. Женщины у них обычно занимались домом, детьми и кухней. Слуг в привычном для принцессы понимании у амаинтов не было. Вот представить себя на кухне Шарлинта не могла. Готовить какие-то блюда она умела, основы содержания дома также знала, матушка считала это обязательным, но любви к этим занятиям Лин не испытывала. Мысли, что амаинты приставят ее после свадьбы к плите, хорошего настроения не добавляли. О детях принцесса старалась не думать, потому что избегала мыслей о процессе, предшествующему их появлению. Нет, в общих чертах Шарлинта, конечно же, знала, что происходит в супружеской постели между мужчиной и женщиной. Одной женщиной и одним мужчиной. Как это происходит у амаинтов, когда мужей несколько, спросить принцесса стеснялась, а то, что мысленно представляла, выходило за рамки всех приличий и вгоняло в краску надолго. Поэтому девушка выбрала тактику — не думать об этом. Пока не думать. Пока еще есть такая возможность.
Шарлинта лишь вздохнула, когда впервые за два прошедших дня, ее посадили к Равенелю. Мужчина прикасался к ней, как к хрустальной вазе, бережно, тактично и как принцессе казалось равнодушно. Как к редкому ценному экспонату, не больше. Шарлинта поправила его плащ, накинутый на нее в качества дополнительного обогревателя, и вдохнула знакомый запах. Кедр, морозная свежесть. Физиология амаинтов была устроена как то иначе, чем у людей. От трехипостасных никогда не пахло потом, лошадьми или немытым телом. Возможно, это было как-то связано с их повышенной по сравнению с обычными людьми температурой тела.
Амаинт за ее спиной напрягся, как будто пытался минимизировать соприкосновение их тел. Что-то сломалось внутри принцесса. Боль расползлась по телу, отпуская самоконтроль. Слезы потекли по щекам. Тихо, беззвучно. Шарлинта опустила голову, позволяя предательской влаге стекать на свой плащ и теряться в его черноте. Принцесса ждала, что от выпущенных наружу эмоций полегчает, но боль лишь закручивалась внутри тугой спиралью. Понимая, что сдерживать всхлипы долго все равно не удастся, Шарлинта повернулась к амаинту, неловко обхватила мужчину руками и спрятала свое лицо в его рубашке.
— Лин?
Его тихий голос прошелся внутри по оголенным нервам горячей колкой волной, лишь усиливая поток слез. Равенель пытался приподнять лицо девушки, но Шарлинта не давалась. Меньше всего ей хотелось, чтобы он видел ее такой — сломленной, покрасневшей от слез, сломавшейся от накопившейся усталости и неопределенности будущего. И Равенель как будто понял это и прекратил свои попытки. Принцесса не сразу осознала, что они свернули с дороги и остановились. Просто постепенно стихли привычные звуки — всхрапывание лошадей, скрип повозок, тихие разговоры людей и нелюдей.
Амаинт молчал, давая ей выплакаться и успокоиться. Не торопил, ничего не спрашивал, лишь успокаивающе поглаживал по плечам и спине. Поток слез закончился, и Шарлинте стало стыдно. Дед многое ей позволял в свое время, кроме вот такой слабости. И принцесса рано отучилась плакать на людях, даже в кругу семьи.
Девушка развернулась, облокачиваясь на мокрую еще рубашку амаинта спиной, пряча от мужчины свое заплаканное лицо.
— Лин.
Тихий волнующий голос прямо на ухо, короткое прикосновение горячих губ к чувствительной коже за ним. Обращение-вопрос, обращение-ласка, обращение-признание. Горячие пальцы на подбородке поворачивают лицо, и нет никакой возможности избежать этого. Глаза цвета предгрозового неба смотрят совсем не на следы слез на ее щеках, а заглядывают куда-то прямо в душу.
— Что случилось, маленькая?
Протестующе дернула головой.
— Не называй меня так, Нел.
От этого обращений — короткого, личного, уголок его губ дернулся в зарождающейся улыбке. И принцесса не упустила момент, тронула пальцем, потом скользнула им по линии губ.
— Но Трейвенту можно?
Горячее дыхание тронуло ее пальчик.
— Трейвенту можно. Он вкладывает в это слово другой смысл.
«Или я это делаю за него и за тебя», — добавила про себя принцесса. Потом нашла в себе силы разорвать взгляды, отвернуться.
— Прости, пожалуйста, устала. Сама не знаю, что со мной, — соврала Шарлинта. — Мне бы умыться.
Все она понимала и знала. Но говорить именно с Равенелем об этом никак не могла.
Амаинт помог спуститься ей с лошади и одним движением оказался рядом. Полил в сложенные ладошки водой из фляжки. Принцесса освежила лицо и подняла его к небу, позволяя осенней мороси смешаться с каплями на ее коже. Равенель снова поймал ее взгляд, склонился, не отпуская его, и стал собирать горячими губами влагу со щек девушки. Нужно было отстраниться, что-то сказать, остановить его, но Лин не могла, не хотела.
