– Раз уж речь зашла о нарядах, – громко и внятно произнес он, не забыв улыбнуться, – то я не могу не вспомнить те драгоценные застежки, которые столь незаслуженно страдали при нашей первой встрече. Как они себя чувствуют в последнее время?
Мисс Раскин сама была небезупречного сложения, однако стыдилась этого так, словно не уступала в окружности колоннам Ратуши Фривиллии, и разными способами побуждала себя к похудению. Если над этим подтрунивали другие женщины, она искусно, пусть и не всегда убедительно, превращала свои недостатки в лучшие достоинства. Правда, с Константом ДеВитоло такой финт вряд ли удался бы любому из пассажиров, будь тот хоть трижды красноречив, изворотлив, убедителен и при всем при этом – женщина.
– Вот как? Да что за толк от такого сплочения! И оставьте себе фамильярности, Констант! – огрызнулась она, тут же выкатилась из магазина и с показным пренебрежением удалилась. «Что за человек этот ДеВитоло? – раздраженно думала она на ходу. – Не продай он мне те замечательные часики, я могла бы уверенно сказать, что самозванец не приносит обществу Корабля совершенно никакой пользы».
Мисс Раскин чрезвычайно гордилась своими часами. Они были очень небольшие и очень изящные, с тканевым ремешком, украшенным серебряными планиметрическими фигурами. Этот ремешок доставлял ей особенное удовольствие. Всякий раз, когда кто-то из ее собеседников хотя бы ненароком обращал внимание на ее предплечье, она принималась вертеть рукой вправо и влево, с этакой беззаботностью повторяя приготовленные слова: «Вот это, полюбуйтесь-ка, треугольник. А это – параллелограмм, его противолежащие стороны равны друг другу. И вы ни за что не догадаетесь, что это за чудо – вот тут, около циферблата! Ах, вы и впрямь не знаете? Равнобокая трапеция!» Циферблат этих часов представлял не меньшую ценность – мастер Накаджима выдержал его в особом растворе, из-за чего он переливал на свету всеми возможными красками. Но для мисс Раскин он был не настолько понятен, потому она продолжала кичиться кружочками и треугольничками и описывать закономерности их расположения на ремешке.
Иные из тех, кому пришлось не только очутиться в ее обществе, но и спросить ее, который час, относились к рассуждениям о фигурках весьма сдержанно – предпочитая им новости о труде Господ над важным законом или какие-нибудь слухи. Но чаще это все же вызывало молчаливое благоговение, а порой и открытое и неподдельное восхищение ее познаниями в науке, данной людям в незапамятные времена самими творцами.
Когда Уильям поступил на службу к миссис Спарклз, он сразу получил от нее ключи – он должен был приходить в магазин на 3-й Южной часом раньше и подготовлять его к новому, плодотворному дню.
Сначала он поднимал рольставни с обеих сторон витрины – вручную, а они нередко застревали и капризно ждали от него такого ухищренного движения, чтоб нервы заскрипели.
Одолев ставни, он засучивал рукава, натягивал свежие рабочие перчатки и протирал стекло витрины и прилавок. Под витриной и двусторонними рисунками на ней (благовидными, хотя и безликими, мужчинами в голубом и женщинами в красном) размещалось несколько дюжин статуэток, каждая из которых, по мнению хозяйки, нуждалась в ежедневном уходе. Уильям начищал и эти фигурки, борясь с желанием хватить одну из них об пол магазина. Они и в самом деле охотно собирали пыль, правда, это бросалось в глаза лишь в одно недолгое время – когда солнце ударяло прямо в витрину; да и тогда заметнее были другие пылинки, стоявшие внутри колоннами на свету.
Теперь, когда от стекла веяло чистотой, пора было вынимать платья из двух вместительных сундуков, которые миссис Спарклз, отказавшаяся от подсобного отделения, маскировала ковром на манер тахты. Уильям должен был снять нарядный коврик, придумать, как с ним получше обойтись, потом стащить грузный старый матрац – и тогда отворить крышку, которая ни за что не хотела поддаться с первой попытки. Лишь когда он начинал тяжело дышать и чесать щеки, замок наконец уступал – все равно что внутри был какой-нибудь механизм, реагирующий на запах пота.
Образцы для покупателей он, сменив перчатки, аккуратно надевал на деревянные манекены, расставленные косыми рядами (безголовые, неказистые, с подвижными, обрубленными для удобства руками, они и сами время от времени требовали внимания). Остальное отправлялось на длинные вешалки, стоящие в дальнем отделении особняком. Кончив с платьями, он опять доставал ключи и отпирал широкий шкаф справа от прилавка. В этом шкафу хранились пояса-корсеты и корсажи, которые он с большой осторожностью приводил в порядок смоченной щеткой. С левой стороны, на полках в стене, их ждали мягкие торсы для белья в красных чехлах – не в пример пышнее и убедительнее сородичей.
