Перед самым открытием магазина, без пяти-десяти минут девять, Уильям подходил к подвесному шкафчику с парфюмерными жидкостями. Зажав нос и зажмурив для верности глаза, он нащупывал там флакончик нужной формы, захлопывал створки и тщательно обрызгивал одежду деревянных тел. Миссис Спарклз велела обрабатывать парфюмерией по одному образцу с каждого ряда и заранее указывала помощнику, какой именно и какого вида парфюмом.
Днем работы у него почти не было, миссис Спарклз не доверяла ему ни возни с бумагами и кораблеонами, ни сплочения с покупателями. Тем не менее он был обязан оставаться при ней на случай какой-нибудь необходимости, которую не могла взять на себя немолодая женщина. Впрочем, чаще бывало так, что после закрытия хозяйка брала наверху одну из бумаг, озаглавленных печатью Отдела Благ, и уходила домой вместе с ней – а наутро, как по мановению волшебника, в магазине появлялись двое или трое дюжих зеленых носильщиков, которые по ее приказу двигали и шкафы, и сундуки, и утварь на втором этаже, где у Фелиции был просторный кабинет с диваном и холодильником и благоустроенная ванная с душем.
Вечером Уильям прибирал оба этажа во всех комнатах, подметал и мыл пол, вторично протирал прилавок, чистил все платья сухой щеткой и складывал их обратно в сундуки.
Ночевать он отправлялся в апартамент на 2-й Северной улице Аглиции, плату за который взимал тот же Отдел Благ. В том апартаментарии жили рабочие не одной и не двух благофактур, и он был куда менее опрятен внутри и снаружи, чем тот, в котором жила семья Левских, и куда более шаток. Молодые люди без стеснения разбрасывали по всему парадному початые склянки, использованные салфетки и окаменевшие платки, консервные банки и крохи от разломленных сладостей; его стены осыпались, словно напудренное печенье, а держаться за перила его лестницы и вовсе было опасно. Апартаменты – каждый из одной комнаты – были одинаково ужаты, чтобы их стены не казались совсем прозрачными. Обстановка их была соразмерно бедна – маленький стол, стул, полка, платяной шкаф, комод, кровать и сервант для кухонной утвари. Дощатый настил прогибался от каждого шага, тут и там открывая никому не нужные тайники с дурными запахами. Вентиляция была закупорена, воздух все время стоял спертый. Для того чтобы отворить старые, раздувшиеся створки окон, требовались неимоверные усилия, и вместо этого жильцы были вынуждены распахивать двери, отчего в парадном всегда было очень шумно и вдобавок чем-нибудь несло.
Уильям все же вполне был доволен своим апартаментом, но не стремился скорее обжить его. Он хранил в нем только книги, заработанные кораблеоны и сменное белье. И Криониса, конечно! Дело в том, что Уильям, попав на Аглицию, зашел в сувенирную лавку на 2-й Южной, и там ему приглянулась эта фигурка – из бисквитного фарфора. Сколько в ней было передано деталей! На белом плаще волшебника были старательно выделаны мельчайшие складки, и в растрепанных голубых волосах на белой голове виднелся очаровательно блестящий иней, и на щеках были талые ямочки, и длинные тонкие пальцы сжимали глиняный кувшин с неисчерпаемым запасом ледяной воды, который он получил от хозяйки хрустальной пещеры. Уильям, конечно же, захотел купить эту фигурку. Чтобы не привлекать внимания, он дождался Праздника Америго – того времени, когда сувениры покупали все, у кого имелись кораблеоны – и тогда уже отдал хозяину лавки половину своего месячного жалованья. Крионис поселился на полке с книгами – точь-в-точь такой, как у фрау Левской.
Вскоре после покупки апартамент превратился в самое неприятное место на Корабле. За стеной кто-то начал громко читать тексты по ночам. Уильям решил, что это зрители парада, не опомнившись от благопристойных празднеств, принесли домой свои хвалебные крики, – хотя он не понимал, какой в этом может быть смысл. «Наверно, принимают размышление? Что-то они уж слишком долго держатся», – раздумывал он, безуспешно пытаясь задремать хоть на полчаса. Чтения повторялись каждую ночь, и даже спустя неделю соседи никак не могли успокоиться. Читали поодиночке и хором, и это как-то нелепо напоминало школьные занятия риторикой; они перекладывали так и эдак слова из благой Книги, но притом добавляли много чего от себя – об острове, о его Благах и об укладе вечной жизни хозяев разных его стран.
Мало того, соседи тяжело топали при ходьбе и радостно притопывали тогда, когда замолкал очередной чтец, и дрянная мебель апартамента отзывалась на это глубоким деревянным кряхтением. Уильям, едва не треща от натуги, отодвигал ее от стен, но из этого получалось только, что к недовольству прибавлялось утомление, еще сколько-нибудь отдаляющее скудный сон.
