Возможно, сто или сто пятьдесят журналистов, операторов и фотокорреспондентов толпились у главного ангара, где стоял автобус прессы, в дальнем конце почти пустого аэродрома, а над их головами в низко нависшем небе патрулировали легкие самолеты и вертолеты, и четыре-пять полицейских машин настороженно ждали неподалеку от толпы. У ворот репортеру не пришлось предъявлять удостоверение личности, и теперь у него тоже никто не спросил пропуск; потенциальный убийца, которому сообщили бы заранее, что Рокфеллер прибудет в Опа-Лока, мог спокойно подойти к нему вплотную — после, конечно, скрыться ему не удалось бы. Словно куски плоти, взлетевшие в воздух от разрыва гранаты, эхо ужаса, рожденное убийством Кеннеди, отдавалось повсюду: над головой кружили вертолеты, федеральные полицейские с автоматами, в металлических шлемах, полицейские машины, мотоциклы — и никакой реальной защиты, только обещание возмездия. Поневоле проникаешься почтением к главным политическим фигурам страны, даже если они совсем бесцветные, — всех их окружал особый ореол с тех пор, как стало ясно, что внезапная смерть подстерегает их даже чаще, чем тореадоров, и потому все они вызывают что-то вроде боязливого благоговения. Так по крайней мере встречала Рокфеллера пресса. Не успел он сойти на землю, как его окружили и больше не оставляли в покое.
Журналисты и фотокорреспонденты сомкнулись вокруг него пятью плотными кольцами, и операторы держали камеры высоко над головой, нацеливаясь наугад, но благодаря долгому опыту совершенно точно, так что издали можно было сразу определить, где находится кандидат.
Рокки сошел с самолета со своей свитой и женой. Она оказалась на удивление привлекательной, великолепный цвет лица делал ее несравненно более красивой, чем она выглядела на фотографиях. В отличие от Рокки, который в жизни выглядел гораздо хуже, потому что его кожа была серой, серой, как нью-йоркские мостовые, серой, как у старого шулера; солнце, должно быть, не касалось его в течение всего месяца, а может быть, вся боевая кровь сердца отлила в глубины мозга, трудясь над тревожными расчетами, с которыми он, наверное, приехал в Майами, ибо Никсон получил 600 с лишним голосов и теперь от выдвижения его отделяло лишь несколько, может быть десяток, в крайнем случае всего пятьдесят голосов. И тревогу, должно быть, вызывала каждая мелочь: погода, первое незнакомое лицо, которое видишь у трапа самолета, неожиданно пролетевшая птица, истовость, с какой полицейский отдает честь, или энтузиазм журналистов.
Но если бы это было все, что необходимо для избрания, он был бы давно избран. Пресса совершенно очевидно отдала бы ему почти все свои голоса, а телевидение — все. Между Рокфеллером и этим средством массовой информации существовала такая общность «химических потенциалов», как будто они были созданы друг для друга. Если бы не цвет лица, Рокки с точки зрения внешности был бы идеальным президентом: мужественные, приятные, рубленные топором черты простого человека и все же в чем-то непростого — лицо младшего брата Спенсера Трейси, посвятившего себя политике.
Ливень, который было разразился, а потом, к счастью, перестал, опять взялся за свое, и Рокфеллеру удалось выскользнуть из плотного кольца корреспондентов после того, как он ответил еще на полсотни из миллиона политических вопросов, приходящихся на всю его жизнь. И вот уже автобус прессы и автомобили понеслись наперегонки через Майами, к 72-й улице, выходящей на пляж Майами-Бич, туда, где должен был состояться гигантский митинг. Вертолеты в небе двигались с боков процессии, точно ковбои, гонящие стадо. От Опа-Лока до назначенного места миль десять, и уже тридцать минут спустя Рокки под грохот оркестра и звон цимбал прошел полквартала через толпу на 72-й улице и Коллинз-авеню. Прошел, окунувшись в толпу, взвинчивая себя и ее, — толпу несколько странную, если вспомнить, что дело шло о политике, потому что толпа эта щеголяла в купальных костюмах, бикини, купальных халатах, плавках, бумажных платьях, прозрачных рубашках, попирая мостовую босыми ногами, ногами просто в сандалиях и сандалиях на деревянной подметке. Купальщики кричали, перекликались, стояли в очереди за пепси-колой.
Рокки шел в своем серо-коричневом деловом костюме, а по всюду слышался шепот: «Вот идет следующий президент Соединенных Штатов». Но толпа была не настолько велика, чтобы служить подтверждением, и слагалась она скорее из туристов, чем из республиканцев. Эти голоса он, быть может, получит, если его выдвинут. Так он шел через толпу, пожимая руки, бросая направо и налево короткое: «Привет, привет», и его рот раздвигался в улыбку при криках: «Мы хотим Рокки», но тут высокий, худой негр лет тридцати выскочил вперед, чтобы пожать ему руку, а свободной рукой обзавестись сувениром, и выдернул красный платок из нагрудного кармана Рокки. Рокфеллер показал себя истинным республиканцем. Краткая секунда замешательства — покушение?