Но платок в руке негра поставил все на свое место. Рокки сделал шаг вперед, выхватил платок, укоризненно посмотрел на негра, точно говоря: «Ну-ну!», и тут же разгоряченная, счастливая истеричка туристка выхватила у него из того же кармана картонные солнечные очки, но с ней он, конечно, не мог вступить в борьбу. Отвоевав платок и отдав очки, он взобрался на трибуну — в кузов грузовика с опущенными бортами, — и митинг начался. «Нью-йоркс тайме» потом сообщила, что на нем присутствовало три тысячи человек, и возможно, полторы тысячи там набралось бы. Все, что он говорил, встречалось криками одобрения тех, кто мог его расслышать.
«Для нас, ньюйоркцев, большое удовольствие быть здесь, во Флориде, — сказал он, — а ведь половина из вас наверняка из Нью-Йорка».
Половина слушающих его была из Нью-Йорка. Да, он был искушен в ведении политических кампаний и продолжал, беря быка за все его рога:
«Республиканская партия не может дольше позволять себе келейности».
Крики одобрения. На этот раз не столь громкие, и некоторое замешательство в толпе. Слово «келейность» имело какую-то смутную связь с католическими учебными заведениями. Голос у Рокки прекрасный, доверительный, как у Трейси и Богарта, с обертонами Кларка Гейбла. Когда сверхбогачи отказываются от патрицианского применения голосовых связок (а другого выхода у них нет, если они хотят заниматься политикой) и решают говорить, как рубахи-парни, чернорабочие или фермеры, они волей-неволей подражают некогда любимым кинозвездам. Можно, например, биться об заклад, что любимым актером Рокки был Спенсер Трейси, которого он наверняка взял бы себе в вице-президенты, если бы выборы происходили на небесах. Это был честный голос, искренний, мужественный, звучный, с легкой хрипотцой, с честной ковбойской силой и честной нью-йоркской горловой тональностью. Это был почти идеальный кандидатский голос, и неясным оставалось одно: ему ли принадлежал этот голос или, подобно тому как центр его рта функционировал независимо от уголков, он возник только для ведения этой кампании.
«Я предлагаю выбор, — сказал Рокки, — этот выбор — победа в ноябре… победа на четыре года».
«На восемь лет!» — крикнул кто-то в толпе.
«Я не буду торговаться, — сказал Рокки с ухмылкой. Но затем центр его рта не смог растянуться достаточно широко, и, чувствуя поражение, он сухо добавил: — Тот, кто это сказал, наверно, из Нью-Йорка».
Митинг кончился, и черные тучи минут на десять заволокли солнце и скрыли белые кучевые облака. Начался тропический ливень, когда вода пытается пробить асфальт, добраться до спрятанных под ним джунглей. Все разбежались, одетые — с некоторым опозданием. Ливень усилился, Рокки и его свиту смыло с грузовика.
В тот вечер в Фонтенбло, за день до начала съезда, республиканцы устроили банкет, на который не пригласили прессу, но репортеру повезло, и он попал на прием одним из первых. Полиции собралось много, меры безопасности были приняты самые строгие, так как среди гостей находились наиболее известные лидеры республиканцев. Однако, прохаживаясь в вестибюле, репортер вдруг заметил, что он следует в кильватере губернатора Рейгана, который под надзором агентов тайной полиции двигался сквозь толпу к дверям банкетного зала. Те, кто уступал дорогу губернатору, считали, что репортер — агент в штатском, оберегающий его превосходительство с тыла. И вот, то сдвигая брови, то сжимая губы, изображая на своей физиономии озабоченность безопасностью губернатора, репортер с надменным пренебрежением офицера секретной полиции к пригласительным билетам миновал все кордоны и успел одновременно насладиться лицезрением того, как губернатор Рейган и его супруга, одетые в соответствии с требованиями момента, улыбаясь, пожимали руки. И все это — оживленно, напряженно, по-птичьи любезно, без особой привычки к славе, желая как можно быстрее пройти сквозь толпу, никого не обидев и чувствуя себя в толпе неуютно (как большинство политических деятелей) после того памятного июньского вечера в Лос-Анджелесе[48] Репортер обнаружил, как и следовало ожидать, что мистер и миссис Рейган очень похожи на актера и актрису в ролях губернатора и его супруги. Тем не менее Рейган все время тревожно подбирал живот, словно его солнечное сплетение было очень чувствительно и даже от легкого удара он распластался бы на полу, как рыба.
Репортера никто не потревожил, и следующие тридцать минут он наблюдал тысячу республиканцев, входивших в дверь, у которой он стоял, вторая же тысяча текла в банкетный зал через дверь у него за спиной.