С учетом этих ориентиров и складывается социальная политика для любого общества, где существуют революционные научные достижения, влияющие на жизнь людей.
Эти оценки позволяют также вывести реалистическую модель человека, каким его хотелось бы видеть в предстоящие годы.
Принято считать, что человек — хозяин своей судьбы. Но многие смотрят на человека иначе — их интересует, в какой степени он поддается воздействию и обработке.
Человек, разумеется, поддается обработке. Можно даже согласиться с точкой зрения детерминистов, что формирующую роль в нашей жизни играют гены, инстинкты и среда, и этими параметрами можно манипулировать.
И все-таки при желании и старании мы все в состоянии бороться с воздействием среды, обуздывать наши инстинкты, брать лучшее из нашего генетического наследия и сводить к минимуму возможности манипуляций личностью.
Принимая во внимание научные достижения, от которых не отмахнешься, а также сокровенные чаяния жителей Земли, я предлагаю на ближайшие десятилетия следующую модель человека:
человек — это совокупность многих данных, достойных и не достойных восхищения, но он обладает потенциалом для самостоятельного принятия решений и значимой жизни в обществе. Когда этот потенциал беспрепятственно реализуется, человек становится наиболее полноценным.
Каждый из нас в значительной мере может стать творцом собственной судьбы.
Пожалуй, ничто так наглядно не отразило изменений в жизни американского общества за минувшие два десятилетия, как отношение этого общества к детям.
Контркультура возвестила на весь мир, что отныне молодые не будут доверять «ни одному человеку старше тридцати лет». Она учредила настоящий культ психологии ребенка, возводя детскую «невинность», «чистоту» в ранг философии, а затем и политической позиции. В итоге все фальшивое в этой части ее «программы» (весьма смутной, впрочем, и в остальных конкретных аспектах) было подхвачено правящей системой и развито дальше; что же касается разумной идеи — потребности человечества в «детской чистоте» социальных отношений, — то от нее не осталось и следа.
Концепция детства представляла собой в контркультуре странную смесь чистоты и порочности, правдивого и ложного, ангельского и демонического. «Ребенок», который якобы стоял вне общества и воплощал осуждение этого общества, не упал с неба и не был найден под капустным листом: при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что он — порождение окружающего мира, и, хотя он отрекался от отца и матери, с течением времени не менее ясным оказывалось, что он — истинное дитя своих родителей.
Американских детей можно условно подразделить на три категории. Две из них — дети черных и других национальных меньшинств, а также дети трудящихся — официально оставались «невидимыми», и в американской литературе, как правило, мелькали где-нибудь на заднем плане, хотя в реальной жизни занимали весьма заметное место. Третья категория — буржуазный ребенок, дитя так называемого «среднего класса» из белой, протестантской, англосаксонской семьи — благодаря искусству и литературе захватила в общественном сознании Америки центральные позиции, образ этого ребенка (золотоволосого, голубоглазого, белокожего) из поколения в поколение притягивал воображение множества американцев, которые жили в Америке, участвовали в выборах ее правительства, погребались в ее земле и тем не менее чувствовали себя здесь чужаками и изгоями.
Гарриет Бичер-Стоу в своем обличающем рабство романе «Хижина дяди Тома» («Так вы — та маленькая женщина, из-за которой началась эта война!» — будто бы сказал ей Авраам Линкольн), создала — с самыми лучшими намерениями — архетипы американских негров, долгое время преобладавшие в американской истории и не исчезнувшие даже теперь: образ дяди Тома и — что в данном случае интересует нас больше — образ Топси. Дядя Том стал символом покорного и смиренного раба (хотя вопреки сложившимся о книге представлениям он ведет себя в ней с большим мужеством и твердостью). А вот Топси:
— Кто была твоя мать?
— У меня никакой матери не было, — заявила девочка, снова улыбаясь до ушей.
— Как так — не было? Где ты родилась?
— А я и не родилась вовсе, — стояла на своем Топси. — Просто взяла и выросла… Потому что я плохая. Уж такая я плохая, а ничего с собой поделать не могу.
Топси просто «взяла и выросла», и сотню лет после выхода книги миллионы таких Топси «просто вырастали» и были «плохими»[82].
Но пусть Топси не знала ни отца, ни матери, пусть она «уж такая плохая», ей все-таки дозволяется дышать воздухом и ходить по земле, потому что она служит белому ангелу — маленькой Еве.