Мы с Умберто только начали разбирать, как правильно произносится «Мичиган», как из коридора донесся вопль. Я еще не слышала, чтобы Анита так кричала: она прямо выла, словно умирающий волк. Вопль не стихал, а тянулся и тянулся… Трудно было поверить, что его издавало живое существо. Казалось, будто стонала земля и началось землетрясение.
Сначала Умберто растерянно на меня посмотрел, будто хотел найти в моих глазах разумное объяснение этому звуку. Потом, не говоря ни слова, он вскочил и исчез в коридоре.
Я сидела, не шевелясь, рыба на тарелке смотрела на меня пустым взглядом. Ее пожелтевшие глаза были окружены подгоревшей кожей и залеплены петрушкой, а от туловища почти ничего не осталось. Я не знала, что делать. Как Салли замерла на подушке в углу, так я сидела за столом, почти не дыша. Я прислушивалась к бормотанию Умберто и крикам Аниты, которые постепенно превратились в монолог, прерывающийся судорожными рыданиями и всхлипами. У меня было отчетливое ощущение, что я подслушиваю очень личный разговор в чужом доме. Мне хотелось сбежать, словно я бродяга, который зашел лишь набить за обедом живот. Здесь только Умберто — настоящий сын Аниты, а я — чужой человек.
Или уж нет? Я встала и пошла в коридор.
Телефонная трубка болталась на закрученном шнуре. Анита сидела на полу, поджав под себя ноги, как будто собиралась мыть руками плитку или подобрать кусочки ее разноцветного мрамора, как конфеты. Ее юбка сбилась набок и напоминала половую тряпку. Один шлепанец слетел. Тело Аниты обмякло, как будто ей отказали ноги, а может, и руки. Тело словно стекло вниз, и она была похожа на тряпичную куклу.
При взгляде на нее мне стало нехорошо, словно весь мой мир, который появился только вчера, рухнул. Что с ней случилось? У нее инфаркт, инсульт? Она умирает? Но Умберто не казался встревоженным. Он поддерживал мать под руку, заботливо помог ей встать, и, говоря что-то спокойным и терпеливым тоном, словно семейный доктор, повел ее на кухню. Анита, повторяя «нет, нет, нет», следовала за ним.
Она села рядом со мной, съежившись на стуле и раскачиваясь вперед-назад, словно у нее невыносимо болел живот. Увидев ее так близко, я была поражена физическому выражению ее боли и отсутствию смущения. Анита больше не плакала, но веки ее припухли, рот был искривлен, а на щеках виднелись синие полоски от потекшего карандаша для глаз. Я избегала ее взгляда, но она и не смотрела ни на кого: ни на меня, ни на сына, ни на собаку, которая подошла к хозяйке с беспокойным видом. Анита смотрела вверх и повторяла нараспев: «Почему, почему, почему?»
Я не знала, что случилось, но чувствовала, что ответа на ее вопрос не существовало. Это был настолько огромный, всеобъемлющий вопрос, что он пугал, как океан. Но одновременно это был и единственный вопрос, который вообще стоило задать миру.
— Потому что ты доверяешь людям и веришь в их доброту. — Умберто, наливая Аните стакан воды, чувствовал, что был обязан ответить на бесконечный ее вопрос. — Держи.
Он поставил стакан перед матерью, и Анита наконец отвела взгляд от потолка. Стакан вернул ее к суровой реальности, в которой на столе стояли тарелки с остатками рыбы и лежали недоеденные куски хлеба. Анита какое-то время рассматривала стакан — может, была поглощена игрой света на стекле, маленькими пузырьками воды. Потом она тихо произнесла:
— Вы тоже.
— Что мы тоже?
— Вы с Рикки. Вы тоже доверяли Даниеле.
— Да, постепенно мы его приняли. А зря. Пей.
Анита не отреагировала. Может, у нее не было сил поднести стакан к губам. А может, она не понимала, что ей говорили. Так бывает, когда у тебя температура и чужие слова кажутся бессмыслицей, никак не связанной с реальностью.
— Один глоток, — Умберто возвышался над Анитой, закрывая ее своими широкими костлявыми плечами, накрывая ее своей большой тенью.
— Не хочу.
— Надо. Ты уже потратила слишком много слез на этого мужчину. Ты должна пить, должна есть, должна продолжать жить. Как раньше и лучше, чем раньше. Иначе он выиграл.
При этих словах Анита начала чесать запястье с браслетами, словно у нее появилась сыпь. Она злилась, это оказалось слишком тяжелым движением для ее ослабевшего тела.
— Умбе, помоги мне снять этот золотой браслет. Вот этот.
Умберто наклонился и расстегнул браслет так нежно, словно отец, который снимает с ребенка пластырь.
— Так лучше?
— Да. Теперь выброси его.
— Что?
— В мусорку.
Умберто замер на месте с золотой нитью браслета в руках. Он издал нервный смешок и поправил очки. Он, очевидно, был в замешательстве и настолько сбит с толку, что начал говорить на диалекте. Умберто заявил, что украшения не выбрасывают, а продают; упомянул о высокой пробе золота и стоимости браслета, а потом произнес сумму, на которую можно набить холодильник на неделю вперед.
— Мне плевать на деньги, — ответила Анита.
— А зря.
— Выброси его, ради бога. У меня нет сил.
Умберто вздохнул.
— Хорошо, я его выкину. Но только если ты выпьешь этот стакан воды. — Он бросил на меня быстрый взгляд, словно говоря, что мама не в себе и нам надо сделать вид, что мы с ней согласны.
