Странно было звонить ему напрямую, ловить отцово «Алло?» после второго же гудка, а затем он слышал ее голос, возвышал свой, чуть не крича, как всегда бывало у него с международными звонками. Маме нравилось разговаривать с веранды, чтобы долетало до соседей: «Ифем, как погода в Америке?»
Мама задавала беззаботные вопросы и принимала беззаботные ответы. «Все в порядке?» — и у Ифемелу не оставалось выбора, только «да». Отец помнил курсы, которые она упоминала, и выспрашивал подробности. Она выбирала слова, стараясь не проговориться о Кёрте. Проще было ничего им о Кёрте не сообщать.
— Каковы твои перспективы найма? — спрашивал отец. Приближался ее выпуск, заканчивалась студенческая виза.
— Меня записали к консультанту по профориентации, встречаемся на следующей неделе, — отвечала Ифемелу.
— У всех выпускников есть консультант по профориентации?
— Да.
Отец издал звук восторженного почтения.
— Америка — организованная страна, изобильны возможности работы.
— Да. Они многим студентам подобрали хорошее место, — отозвалась Ифемелу. Вранье это — но отцу хотелось его услышать.
Контора профконсультаций — душное место, с горами папок, уныло валявшимися по столам, знаменитое тем, что в нем битком консультантов, просматривавших резюме и просивших сменить шрифт или формат и выдававших студентам просроченные контактные данные людей, которые никогда не перезванивали. Когда Ифемелу явилась туда впервые, ее консультант, Рут, карамельнокожая афроамериканка, сказала:
— Чем вы по-настоящему желаете заниматься?
— Работать.
— Да, но кем именно? — уточнила Рут, слегка изумившись.
Ифемелу глянула на свое резюме на столе.
— Специальность у меня — коммуникации, значит, что угодно в коммуникациях, в СМИ.
— Есть у вас страсть, работа мечты?
Ифемелу покачала головой. Почувствовала себя слабой — без страсти-то, не уверенной, чем хочет заниматься. Интересы у нее смутные и разные — журнальное издание, мода, политика, телевидение, — но ни у одного не было отчетливых очертаний. Она посетила ярмарку вакансий у себя в вузе, где студенты с серьезными минами, облаченные в неуклюжие костюмы, пытались смотреться взрослыми, достойными настоящей работы. Кадровики — сами недавно из колледжей, юнцы, которых отправили уловлять юнцов, — рассказывали ей о «возможностях роста», «хорошей совместимости» и «льготах», но делались уклончивыми, когда понимали, что она не гражданка США и что им придется, если ее наймут, нисходить в темный тоннель бумажной возни с иммигрантом.
— Надо было мне выбирать себе специальностью инженерное дело или вроде того, — сказала она Кёрту. — Специалисты в коммуникациях стоят десять центов за дюжину.
— Я знаю кое-кого, с кем мой отец вел дела, — может, они помогут, — сказал Кёрт. И вскоре доложил, что у нее будет собеседование в конторе в центре Балтимора — на должность пиарщицы. — Нужно зажечь на интервью, и работа — твоя. Я знаю ребят еще в одном немаленьком месте, но в этом здорово то, что они тебе добудут рабочую визу
— Что? Как тебе это удалось?
Он пожал плечами.
— Позвонил тому-сему.
— Кёрт. Ну правда. Я не знаю, как тебя благодарить.
— У меня есть соображения, — отозвался он, по-мальчишески довольный.
Новости сплошь хорошие, и все же Ифемелу смотрела на все трезво. Вамбуи пахала на трех работах, втихую, чтобы заработать пять тысяч долларов, какие требовалось заплатить одному афроамериканцу за женитьбу ради грин-карты; Мвомбеки отчаянно пытался найти компанию, какая наняла бы его по временной визе, а тут вот Ифемелу — розовый шарик, невесомый, плавает на поверхности, и толкают ее вверх обстоятельства вне ее самой. В глубине своей благодарности она ощутила толику обиды: Кёрт несколькими звонками добился переделки мира, заставил все встать на свои места — туда, куда он сам хотел.
Когда она сообщила Рут о собеседовании в Балтиморе, та сказала:
— Мой единственный совет? Уберите косы, распрямите волосы. Никто про это не говорит, но оно значимо. Мы хотим, чтобы вы получили эту работу.
Тетя Уджу говаривала о чем-то подобном, и Ифемелу тогда посмеялась. Теперь ей хватало ума не зубоскалить.
— Спасибо, — сказала она Рут.
