С тех пор как приехала в Америку, Ифемелу всегда заплетала волосы с длинными накладными прядями, вечно беспокоясь из-за цены. После каждого плетения ходила месяца три, а то и четыре, пока череп не начинал чесаться совсем уж невыносимо, а косы — лохматиться от свежей поросли. Впереди новое приключение — выпрямление волос. Она расплела косы, стараясь не чесать голову, чтобы не потревожить защитную грязь. Выпрямителей за это время прибавилось разных, ряды упаковок в аптечных отделах «Для этнических волос», улыбчивые лица черных женщин с невозможно прямыми блестящими волосами, а рядом слова «растительный» и «алоэ», обещавшие деликатность воздействия. Ифемелу купила себе зеленую упаковку. У себя в ванной тщательно намазала вдоль кромки волос защитный гель, а затем взялась умащивать шевелюру жирным выпрямителем, участок за участком, руки — в пластиковых перчатках. Запах напомнил ей о школьной химической лаборатории, и она с силой толкнула фрамугу в ванной, ее часто заедало. Засекла время, пристально следила за часами, смыла выпрямитель ровно через двадцать минут, но волосы остались курчавыми, жесткость не поменялась. Не схватился выпрямитель. Вот это слово — «схватился» — употребила парикмахерша в Западной Филадельфии. «Подруга, вам профессионал нужен, — сказала она, обмазывая голову Ифемелу другим выпрямителем. — Люди считают, что сэкономят, возясь дома, да вот нет».
Ифемелу ощутила лишь легкое жжение, поначалу, но парикмахерша смыла выпрямитель, Ифемелу склоняла голову назад над пластиковой мойкой, и тут иглы жгучей боли впились ей в разные точки черепа — и далее по всему телу, и обратно к голове.
— Легкий ожог, — сказала парикмахерша. — Но вы гляньте, какая красота. Ну, подруга, волосы у вас струятся, как у белой!
Волосы у Ифемелу теперь висели, а не торчали, прямые, гладкие, разделенные пробором, и чуть загибались к подбородку. Ушел задор. Она себя не узнала. Салон покинула чуть ли не в скорби; пока парикмахерша гладила утюжком концы прядей, запах горелого, чего-то живого, которое умирало, а не должно было, навеял на Ифемелу ощущение утраты. Кёрт, поглядев на нее, сделал неопределенное лицо.
— Тебе самой нравится, детка? — спросил он.
— Судя по всему, тебе — нет, — проговорила она.
Он ничего не сказал. Потянулся погладить ее по волосам, словно это могло исправить его к ним отношение.
Она оттолкнула его.
— Ай. Осторожнее. У меня небольшой ожог от выпрямителя.
— Что?
— Ничего страшного. В Нигерии я к этому привыкла. Смотри.
Она показала ему келоидный рубец за ухом, маленькое яростное вздутие кожи, которое она заработала, когда тетя Уджу выпрямляла ей волосы плойкой, еще в школе.
— Отогни ухо, — приговаривала тетя Уджу, и Ифемелу оттопыривала ухо, напряженно, не дыша, в ужасе от раскаленной докрасна плойки, только что снятой с плиты, но воодушевленная будущим плеском прямых волос. И однажды ее все же прижгло — она чуть дернулась, рука у тети Уджу тоже, и раскаленный металл опалил кожу за ухом.
— О господи, — проговорил Кёрт, распахнув глаза. Он настоял, чтобы ему дали осторожно осмотреть ее череп — проверить, сильно ли она пострадала. — О господи.
Его ужас придал ей больше беспокойства, чем обычно. Она никогда не чувствовала такой близости с Кёртом, как в тот раз, сидя на кровати неподвижно, уткнувшись лицом ему в рубашку, аромат умягчителя проникал в нос, а Кёрт бережно раздвигал свежевыпрямленные пряди.
— Зачем ты это с собой делаешь? У тебя роскошные волосы, когда в косах. А когда ты их расплела в тот раз и оставила как есть? Еще шикарнее, такие они густые, круть.
— Мои густые крутые волосы были бы кстати, подайся я на подпевки в джаз-бэнд, а на этом собеседовании надо выглядеть профессионально, а «профессионально» означает «лучше всего прямые», но если уж кудрявые, то как у белых — крупными завитками или волнами, но не курчавыми во все стороны.
— Это ж, бля, ужас как неправильно, что ты должна это делать.
Ночью она ворочалась, пытаясь поудобнее пристроить голову на подушке. Через два дня на коже черепа образовались струпья. Через три дня из них начал сочиться гной. Кёрт настаивал на враче, а она смеялась над ним. Заживет, сказала она, — и зажило. Позднее, после того как она со свистом проскочила собеседование и женщина, говорившая с ней, пожала ей руку и сказала, что Ифемелу «чудесно подходит» компании, она задумалась, сочла бы эта женщина так же, если б Ифемелу вошла в кабинет со своим густым, курчавым, богоданным нимбом волос — с афро.
Родителям про то, как она получила эту работу, Ифемелу не доложила; отец сказал:
— Никаких сомнений, что ты преуспеешь. Америка создает возможности, чтобы люди процветали. Нигерии, само собой, есть чему поучиться.
А мама, услышав от Ифемелу, что через несколько лет та, возможно, станет американской гражданкой, запела.
