— Желаете знать, какого рода я республиканка? — спросила Ифемелу.
У матери Кёрта сделался изумленный вид, но затем лицо ее растянулось в тугой улыбке. «Вы забавная».
Однажды она сказала Ифемелу:
— У вас красивые ресницы. — Внезапные, неожиданные слова, после них она продолжила попивать свой «беллини», будто не расслышала от Ифемелу ее ошарашенное «спасибо».
По дороге обратно в Балтимор Ифемелу это вспомнила:
— Ресницы? Она, похоже, изо всех сил искала, какой бы сделать комплимент.
Кёрт расхохотался.
— Лора говорит, что моя матушка не любит красивых женщин.
Однажды на выходных у них была Морган.
Кимберли с Доном хотели забрать детей во Флориду, но Морган ехать отказалась. И Кёрт предложил ей провести выходные в Балтиморе. Он планировал лодочную прогулку, и Ифемелу подумала, что им с Морган стоит побыть вдвоем.
— Ты не едешь, Ифемелу? — спросила Морган, понурившись. — Я думала, мы все
— Конечно, еду, — ответила она. Морган наблюдала, как Ифемелу красит ресницы и наносит блеск для губ. — Иди-ка сюда, Морг, — подозвала ее Ифемелу и намазала девочке губы блеском. — Почмокай. Хорошо. Ну ты и красотка же, мисс Морган?
Морган рассмеялась. По причалу Ифемелу и Кёрт шли рядом, держа Морган за руки, та радовалась, что ее держат за обе руки, а Ифемелу думала, как это иногда бывало мимоходом, о браке с Кёртисом, об их жизни, погруженной в уют, он ладит с ее семьей и друзьями, а она — с его, за вычетом матери. Они пошучивали о свадьбе. Ифемелу рассказала ему о церемонии выкупа невесты, о том, что народ игбо проводил их до поднесения вина и церковного венчания, а он шутил, что поедет в Нигерию платить за невесту, доберется до ее отчего дома, посидит с ее отцом и дядьями и уговорит их отдать Ифемелу за так. Она в ответ шутила, что пройдет между скамьями в вирджинской церкви под музыку «Невеста идет»,[120] а его родственники будут таращиться в ужасе и спрашивать друг у дружки шепотом, чего это прислуга нарядилась в свадебное платье.
Они угнездились на диване: она читала роман, он смотрел что-то спортивное. Ее умиляло, до чего поглощали его игры, как он щурился и замирал от сосредоточенности. Во время рекламных пауз она его подзуживала, дескать, почему у американского футбола нет внутренней логики — какие-то обрюзгшие мужчины прыгают друг на друга, и всё? И чего это бейсболисты столько времени околачиваются без дела да поплевывают, а потом вдруг срываются и непонятно зачем бегут? Он смеялся и пытался объяснить, опять и опять, смысл хоум-ранов и тачдаунов, но ей было неинтересно: понять означало не мочь больше его дразнить, и потому она утыкалась обратно в книгу и готовилась приставать к нему в следующий перерыв.
Диван был мягкий. Кожа у нее светилась. В вузе она добрала себе дополнительных баллов и подняла средний балл успеваемости. За высокими окнами гостиной открывалась обширная Внутренняя гавань, вода блестела, мерцали огни. Ифемелу накрыло ощущением благополучия. Вот чем наделил ее Кёрт — даром благополучия, безмятежности. Как быстро она привыкла к их жизни, к паспорту, заполненному визовыми штампами, к угодливости стюардесс в кабинах первого класса, к шелковистому постельному белью в гостиницах, где они останавливались, и к мелочам, которые она копила: к баночкам консервов с подносов на завтрак, крошечным флакончикам кондиционера, тряпичным тапочкам, даже к полотенцам для лица, если они оказывались особенно мягкими. Она выскользнула из своей старой кожи. Она почти полюбила зиму, сверкающий покров ледяного инея на крышах машин, роскошное тепло кашемировых свитеров, которые Кёрт ей накупил. В магазинах он не смотрел на цены. Он покупал ей продукты и учебники, слал подарочные сертификаты универмагов, сам возил ее по магазинам. Просил бросить работу няньки — они могли бы проводить больше времени вместе, если б ей не приходилось каждый день присматривать за детьми. Но она отказалась.
— Мне нужна работа, — сказала она.
Ифемелу копила деньги, отправляла домой все больше. Хотела, чтобы родители переехали на другую квартиру. В соседнем от них квартале случилось вооруженное ограбление.
— Что-нибудь побольше, в районе получше, — говорила она.
— Нам тут нормально, — отвечала мама. — Неплохо тут. Они выстроили новые ворота на улице, запретили окады после шести вечера, так что стало безопасно.
— Ворота?
— Да, рядом с киоском.
— С каким киоском?
— Ты не помнишь киоск? — удивилась мама. Ифемелу примолкла. На воспоминаниях — сепия. Киоск она вспомнить не могла.
Папа наконец нашел работу — замдиректора по кадрам в одном новом банке. Купил мобильный телефон. Купил новые колеса для маминой машины. Постепенно вернулся к своим монологам о Нигерии.
— Сказать об Обасанджо, что он хороший человек, не получится, но следует признать, что некоторое добро он этой стране принес: кругом процветает дух предпринимательства, — говорил он.
