Тем летом Нью-Йорк был влюблен сам в себя, и Мария чувствовала нечто подобное. Впервые в жизни ей хотелось прихорашиваться, пользоваться парфюмом, наряжаться: она это делала для Франко. От мужского преклонения крошечный бутон ее женственности раскрылся, превратившись в красивый сияющий цветок.
– Ты спала с ним! – с бухты-барахты брякнула Пандора, увидевшись с Марией впервые после праздника.
Мария смогла лишь кивнуть и ужасно покраснела.
– Откуда… ты знаешь?
– В твоих глазах блеск, который появляется у женщин только после любовной ночи. И вполне счастливый, стоит заметить! Что бы я только ни отдала, только бы пережить подобное еще раз! – с тоской вздохнула она. – Но в последнее время мне встречаются мужчины, которые либо не интересуют меня, либо их привлекают особи их же пола. Может, ты меня поцелуешь, и это поможет? Вдруг твое состояние заразно?
Они обнялись, безудержно хихикая.
– Любовь – это странный зверь… – снова стала серьезной Пандора. – Он нападает на нас, женщин, и тогда…
– …делает нас неистово счастливыми! – смеясь, перебила ее Мария.
Пандора взяла ее за руку и крепко сжала, словно таким образом хотела привести девушку в чувство.
– …и если ошибешься, повалит тебя на лопатки, я это хотела сказать. Будь настороже, Мария! Они могут много говорить о свободной любви и равноправии полов, а в результате женщины всегда остаются с пузом и без мужа.
Мария громко рассмеялась.
– И это говоришь ты? Я готова была услышать такое из уст сестры! Но не беспокойся. – Она прижалась к Пандоре и доверительно произнесла: – Я и до этого не жила как монашка и все же не забеременела. Может, у меня вообще детей не будет!
Магнус всегда печалился из-за этого, особенно в первые годы. «Почему бы и у нас не появиться маленькому шалуну?» – часто говорил он, когда у Марии снова задерживались месячные. Марии всегда казалось, что ей нужно оправдываться. При этом она даже не жалела, что у них нет детей. Позже Магнус вообще перестал об этом говорить, только вид у него был мученический.
Магнус… Мария осознала, что воспоминания о нем практически полностью стерлись. Она встряхнулась, словно мокрая собака, которая хочет сбросить капли с шерсти.
Когда-нибудь она напишет ему и все объяснит.
– Ты не думаешь, что новый любовник может все изменить, – сухо сказала Пандора. – Ну, расскажи, как все прошло?
Мария сглотнула. Стоит ли на самом деле о таком рассказывать? Она действительно не хотела распространяться о любви к Франко из какого-то благоговейного суеверия, словно иначе все могло раствориться в воздухе. Но невозможно было не поделиться счастьем.
– Это было чудесно! Я еще никогда в жизни не испытывала подобных чувств. Франко и я… У меня все время было такое ощущение, что две половинки срослись в одно целое, понимаешь?
– Еще бы мне не понимать: ты основательно села на крючок! – ответила Пандора, кивая со знанием дела.
Блокнот для рисования обрел новую жизнь, и теперь Мария во время прогулок по городу иначе смотрела на людей и вещи: сложный узор на брусчатке, факиры на уличном празднике, силуэты портовых кораблей в утреннем тумане – ее окружали сотни идей, и самые красивые из них она должна перенести на бумагу.
– Я тебе всегда говорил, что твой талант снова проснется сам собой! – торжествующе произнес Франко. Но сам он был уверен, что именно его любовь возродила к жизни творчество Марии. Она не решалась ему сказать, что это случилось еще до их первой ночи: Марии нравилось представлять, что любовь Франко имела на нее такое воздействие.
Она отправляла эскизы в Лаушу, а корабли из Европы везли послания от Йоханны и других. Они поздравляли ее с удачной мыслью отправиться к Рут за новым вдохновением, не подозревая, что не только Нью-Йорк, но и любовь повлияла на ее воодушевление. Они еще не знали о драме, разыгравшейся в доме Майлзов. Рут не написала им об этом в последнем письме.
Мария уже раз десять извинилась за свою оплошность, но Рут до сих пор не простила ее. Сестры общались холодно и держали дистанцию. Попытки Стивена примирить их потерпели крах. Ванда же замкнулась в себе, словно улитка в своем домике, и никого не хотела видеть.
Марии ничего другого не оставалось, как гулять одной.
«Я хотела бы ходить по улицам Нью-Йорка и чувствовать себя просто женщиной, которая хочет получать удовольствие! Какой угодно женщиной». Эти слова попутчицы на корабле звучали в голове у Марии. Ее мучила совесть, что она до сих пор не навестила Горги. Но у нее просто не было для этого времени, каждый день наваливалось столько дел.
