Картинка, как во всех мотельных теликах, была нечеткая, цвета на экране плыли. Он бессмысленно скакал по каналам, переходя с одного ночного шоу на другое, и не мог ни на чем сосредоточиться. Кто-то рекламировал какую-то фигню, фигня что-то делала по хозяйству и заменяла целую кучу другой всякой-разной фигни – у Тени дома не было ничего из всей этой кучи.
Последний раз Тень смотрел «Шоу Дика Ван Дайка» много лет назад, но в этом черно-белом мирке образца 1965 года было что-то умиротворяющее, поэтому он положил пульт на пол рядом с кроватью и выключил ночник. Он смотрел на экран слипающимися глазами и понимал, что с этим шоу что-то не так. Он, конечно, не мог вспомнить эту конкретную серию, и тут не было ничего удивительного: он вообще пропустил много серий. Странной ему казалась сама атмосфера на экране.
Главные действующие лица были озабочены запоями Роба. Он не появлялся на работе уже несколько дней. Они пришли к нему домой, а он заперся в спальне, и его еле уговорили оттуда выйти. Он напился так, что едва стоял на ногах, но даже и в таком состоянии был уморительно смешон. Его друзья, которых играли Мори Амстердам и Роз Мари, откололи пару гэгов и ушли. Потом его пришла утихомиривать жена, а он со всей дури врезал ей по лицу. Она села на пол и заплакала, и это был не знаменитый плач Мэри Тайлер Мур, а короткие безудержные всхлипы: она обхватила себя руками за плечи и шептала: «Не бей меня, пожалуйста, я все что хочешь, сделаю, только не бей меня больше, прошу тебя».
– Что за херня? – вслух сказал Тень.
Изображение растворилось в точечном фосфорном свечении. Когда экран загорелся снова, «Шоу Дика Ван Дайка» необъяснимым образом превратилось в «Я люблю Люси». Люси пыталась уговорить Рики выкинуть старый холодильник и купить новый. А когда Рики ушел, она направилась к дивану, уселась, закинув ногу на ногу, сложила руки на коленях и стала сквозь годы смотреть на Тень пристальным черно-белым взглядом.
– Тень, – сказала она, – нам надо поговорить.
Тень не ответил. Она открыла сумочку, достала сигарету, прикурила от дорогой серебряной зажигалки и отложила зажигалку в сторону.
– Я к тебе, между прочим, обращаюсь, – сказала она.
– Бред какой-то, – пробормотал Тень.
– Да что вы говорите! А вся твоя остальная жизнь образец нормальности, что ли?
– Ну не знаю. Но разговаривать с Люсилль Болл из телевизора уж точно на несколько порядков бредовее, чем все, что случилось со мной до сих пор, – сказал Тень.
– Я не Люсилль Болл. Я Люси Риккардо. Хотя вообще-то я даже не Люси Риккардо. Просто в данных обстоятельствах мне удобнее прикинуться именно ею. Вот и все.
Она неловко заерзала на диване.
– И кто же ты?
– Я? – переспросила она. – Хороший вопрос. Я телевизор. Ящик для идиотов. Я всевидящее око и мир катодного излучения. Я дебилятор. Святыня, на которую молится вся семья.
– Телевидение, что ли? Или кто-то конкретный из телевизора?
– Телевизор теперь – вместо алтаря. И люди на нем приносят мне жертвы.
– Какие жертвы? – спросил Тень.
– По большей части свое время, – сказала Люси. – Иногда друг друга. – Она подняла два пальца и сдула дым с воображаемого дула. А потом подмигнула – старый добрый жест из «Я люблю Люси».
– Ты тоже – божество? – спросил Тень.
Люси скорчила улыбку, по-женски манерно затянулась сигаретой.
– Можно и так сказать, – ответила она.
– Сэм передает тебе привет, – сказал Тень.
– Что? Сэм? Это кто? Ты о чем?
Тень посмотрел на часы. Было двадцать пять минут первого.
– Да неважно, – сказал он. – Ну, Люси-из-телика, о чем нам нужно поговорить? Слишком много народу в последнее время хочет со мной поговорить. И обычно это заканчивается тем, что я получаю в морду.
Камера наехала, взяв крупный план: вид у Люси был встревоженный, губы поджаты.
– Не нравится мне, что эти люди сделали тебе больно, Тень. Очень не нравится. Я бы никогда так с тобой не поступила, милый. Я хочу предложить тебе работу.
– И что я должен буду делать?
– Работать на меня. Я слышала, как обошлись с тобой эти гориллы; и то, как ты с ними расправился, произвело на меня впечатление. Эффектно, эффективно и со знанием дела. Кто бы мог подумать, что ты на такое способен. Они реально в штаны наложили.
– Да ладно!
