Таксист что-то бурчит себе под нос, резко берет в сторону от обочины и встраивается в движение. Он небрит, на нем толстый серый свитер и черные пластиковые солнцезащитные очки. На улице пасмурно, сгущаются сумерки: у шофера, должно быть, проблемы со зрением, думает Салим. Дворники размазывают по стеклу уличный пейзаж: вместо четкой картинки – световые пятна и серые разводы.
Прямо перед ними, откуда ни возьмись, проскакивает грузовик, и таксист, поминая бороду пророка, шлет водителю грузовика проклятия.
Салим пытается прочесть имя на приборной панели, но не может разобрать ни буквы.
– Скажи, друг, ты давно работаешь таксистом? – спрашивает Салим на родном языке.
– Десять лет, – на том же языке отвечает водитель. – Ты откуда?
– Из Маската, – говорит Салим. – Это в Омане.
– В Омане? Я там был. Давно. Ты когда-нибудь слышал о городе Убар? – спрашивает таксист.
– Конечно слышал, – говорит Салим. – Затерянный Город Башен. Его нашли в пустыне, лет пять-десять назад, точно не помню. А ты участвовал в раскопках?
– Вроде того. Славный был город, – говорит таксист. – По ночам там обычно по три, а то и по четыре тысячи человек вставали лагерем: любой путник останавливался, чтобы отдохнуть в Убаре, и музыка там звучала, и вино лилось рекой, и река там тоже текла – поэтому и город стоял.
– Я об этом слышал, – говорит Салим. – А когда он погиб, тысячу лет назад? Или две тысячи?
Таксист не отвечает. Они останавливаются на красный свет. Когда зажигается зеленый, таксист не трогает с места, игнорируя немедленно раздающийся позади нестройный рев гудков. Салим нерешительно просовывает руку в щель над перегородкой и тормошит водителя за плечо. Тот резко, рывком вскидывает голову, дает по газам, и они, петляя, переезжают через перекресток.
– Сукаблянах, – ругается водитель по-английски.
– Ты, должно быть, очень устал, друг, – говорит Салим.
– Да я уже часов тридцать сижу за баранкой этого Аллахом забытого такси, – говорит водитель. – Это перебор. А спал всего пять часов, и перед этим еще четырнадцать крутил баранку. Перед Рождеством с такси напряженка.
– Надеюсь, ты хотя бы прилично заработал, – говорит Салим.
– Куда там! – вздыхает водитель. – Сегодня утром вез одного мужика от Пятьдесят первой стрит до Ньюаркского аэропорта. Только мы приехали, он как выскочит – и бегом в аэропорт, больше я его не видел. Плакали мои пятьдесят долларов, да еще самому пришлось платить за обратную дорогу.
Салим кивает.
– А я сегодня без толку полдня ждал встречи с одним человеком. Зять меня ненавидит. Я уже неделю в Америке, но так ничего и не продал, только деньги проедаю.
– А что ты продаешь?
– Дерьмо всякое, – говорит Салим. – Бессмысленные побрякушки да безделушки, сувениры для туристов. Страшное, дешевое, жуткое, никчемное дерьмо.
Таксист резко выворачивает руль вправо, что-то объезжает и снова движется по прямой. Салим удивляется, как он видит, куда ехать: в сумерки, в дождь, да еще в темных очках с толстыми стеклами.
– Дерьмо, значит, продаешь?
– Да, – говорит Салим, и его охватывает страх и ужас оттого, что он сказал правду.
– И никто не покупает?
– Нет.
– Странно. А зайдешь в магазин – все полки дерьмом завалены.
Салим нервно улыбается.
Впереди улицу перегораживает грузовик: перед ним стоит красномордый коп, кричит и размахивает руками, показывая, что объезжать нужно по соседней улице.
– Поедем другим путем, в объезд, по Восьмой авеню, – говорит таксист. Они сворачивают и оказываются в чудовищной пробке. Гудки исполняют какофонический концерт, но машины и не думают двигаться с места.
Водитель начинает клевать носом. Его подбородок постепенно опускается на грудь – все ниже и ниже. Он даже потихоньку всхрапывает. Салим, надеясь, что ничего плохого все-таки не случится, вновь протягивает руку и трясет его за плечо. Водитель приподнимает голову, и Салим задевает рукой его лицо, сбив солнцезащитные очки.
Водитель открывает глаза, берет очки и снова их надевает – но уже слишком поздно. Салим видел его глаза.
Машина под дождем еле ползет. Цифры на счетчике щелкают непрестанно.
– Ты убьешь меня? – спрашивает Салим.
Водитель сидит, поджав губы. Салим смотрит на него в зеркало.
– Нет, – еле слышно говорит водитель.
Машина снова останавливается. Дождь барабанит по крыше.
– Моя бабка клялась, что однажды поздно вечером видела на краю пустыни ифрита, ну или, может, марида, – начинает Салим. – Мы ей сказали, это просто ветер поднялся, маленькая песчаная буря, а она нам: нет, она видела его лицо, и в глазах у него горело пламя, как у тебя.
Водитель улыбается, но его глаза скрывают черные очки, и Салиму остается только гадать, веселая это улыбка или нет.
– Бабушки и сюда добрались, – говорит водитель.
– В Нью-Йорке много джиннов? – спрашивает Салим.
– Нет. Нас немного.
– Есть ангелы, есть люди, сотворенные Аллахом из глины, а еще есть народ огня, джинны, – говорит Салим.
– О моем народе здесь никто ничего не знает, – говорит водитель. – Люди думают, мы исполняем желания. Если бы я мог исполнять желания, как, по-твоему, крутил бы я баранку?
– Я что-то не понимаю.
