— Это локальная Война за Индонезию. В последний момент Запад пришел в себя и принялся сдерживать «чинков». Азиатский регион, правда к тому моменту уже весь принадлежал им. Это примерно как немцы в двадцатом веке. Ну Третий Рейх. Они же хотели себе всю Европу и Россию до Урала. Ну вот, поменяйте одно на другое и получите что получилось. И да, у «чинков» в отличие от немцев неплохо получалось. Серп и молот улетел в мусорное ведро и они принялись прокачивать у своих людей приверженность этой их дохрена-тысячелетней истории. Конфуций, драконы, шелковые тряпки, иероглифы, все такое. И все-то они придумали. Остальные окружающие народы — это младшие, ну читай неполноценные. Вообще если порыться даже в их книгах пятисотлетней, для вас пятисотлетней, давности — там это все было. Это Гитлер свою вонючую борьбу вроде как сам родил, а у этих все готовое было и есть, только бери. Они и взяли. Я про идеологию и все вот это. Потом они и соседние страны взяли. Игра слов получилась.
— Вот как? Последний момент — это когда? Вы сказали, что в последний момент Запад одумался и принялся их сдерживать.
— Вы про начало Предвойны? Сто седьмой год.
— А вы прибыли…
— Сто шестнадцатый.
— Так это серьезный интервал. Ядерная война длительностью в одиннадцать лет?
— Предвойна началась как конвенциональная. По большей части всем гражданским вообще дела не было. Жили как жили. Потом в одиннадцатом году пошли первые бомбы.
— Куда их сбросили?
— Да это там, в Индонезии. Джунгли да плацдармы. Вообще ничего особенного, разговоров больше было. У вас вообще так к этому относятся, что удивляешься просто. Вот когда Война началась, то это прочувствовали все, даже те, кто был в безопасности. Стресс, депрессия.
— Это когда было?
— В сто тринадцатом. Пятое сентября. Но это не как в ваших фильмах. «Терминатора», кстати, у и нас еще помнят. Это классика.
— И что, вы вот так прожили все эти годы в условиях ядерной войны?
— Ну как видите. Я же говорю это не та война, какую представляют у вас.»
Далее ОООНовец принялся рассказывать миллиардеру, олигарху, как его там называли, подробности постсоветских конфликтов, имевших место в те, уже не такие близкие девяностые годы двадцать первого века. Началась какая-то нудятина.
Внезапно раздался стук, надо думать, ладони по борту машины.
Драгович оторвался от чтива и огляделся.
Справа, в окне стояла эта Ландскрихт. Создалось такое впечатление, что она перед этим подкралась, но это впечатление, понятное дело, возникло оттого, что Драгович был занят увлекшим его трэшовым чтением.
— Она тоже в автобус хочет что ли как мы? — проговорил «Мексиканец», уже направлявшийся к двери, — Или они там уже так быстро управились?
Ландскрихт оказалась не одна — поодаль стояла Лизетт.
— А у меня для вас задание, господа, — объявила Ландскрихт, когда «Мексиканец», наконец, распахнул дверь.
— Какое задание, Мадам? — с вежливым недоумением спросил «Мексиканец».
Было понятно, что ничего делать он не хотел. Драгович же, увидевший, что тут еще и Лизетт, испытывал куда большую готовность, отложил книжку и уже тянулся к ручке двери.
— Мы решили, что будет быстрее, если группа разделится — мистер Уоллинз займется основной частью, а мы сейчас выберем несколько домов и кое-что там поснимаем. Как будто Лизетт вместе с вами заходит в несколько случайно выбранных домов и ищет подходящие сюжеты и людей. Ну а вы нас сопроводите. Район ведь незнакомый. Для нас незнакомый.
— То есть это будет не по-настоящему? Я про ваши съемки, — довольно резонно спросил в ответ «Мексиканец».
— Ну в какой-то мере да, но разве это что-то меняет?
— Действительно, ничего не меняет, — вступился Драгович. — Вы как бы снимаете фильм о фильме? Что было за кадром? Я слышал про такой прием. Я не против сам попасть в видео, — на всякий случай добавил он.
«Мексиканец» глянул на Драговича, затем медленно выдохнул и потянулся обратно в салон за автоматом.
Драгович был бы не прочь пойти и один, но «Мексиканец», очевидно не хотел выглядеть совсем обнаглевшим и ленящимся выйти для сопровождения. Вообще трущобы не являли собой какой-то уж совсем дремучий рассадник криминала и прочих опасностей. Соображение скорее состояло в другом — завидев аж двоих вооруженных служащих, особенно спецкорпус, вся шваль вроде пьянчуг и прочих прибацнутых просто тихо рассредоточится по своим темным углам и не будет светиться в поле зрения, дополнительно компрометируя многострадальный район. Хватило бы и одного Драговича, но «Мексиканцу» как было сказано, не хотелось выглядеть безучастным к делу. Самым предпочтительным для него было бы если бы вообще никто никуда не пошел.
— Это не будет фильм о фильме. Скорее, дополнительные материалы, — начала Ландскрихт, оборачиваясь на ходу. — В этих материалах, которые мы отснимем, мы покажем все без прикрас.
— Да мы это уже поняли, мадам, — ответил «Мексиканец». — Только если все будет совсем плохо… Вы знаете, что все будет нужно согласовывать?
— Про цензуру мы знаем, — ответила Ландскрихт и направилась вглубь квартала по узкой улочке, шедшей параллельно бульвару.