Американский психопат полностью

– Нет, Патрик, серьезно. Я просто в ужасе, – говорит она. – Меня трясет. Я дрожу как лист осиновый. Спроси Миа, мою массажистку. Даже она сказала, что я была напряжена.

– Ну, – говорю я, – ты все равно бы не могла прийти.

– Милый, почему нет? – ноет она, потом обращается к кому-то, кто только что вошел в ее номер: – Перевезите ближе к окну… нет, к тому окну… и вы можете мне сказать, где эта проклятая массажистка?

– Потому что голова твоей соседки была у меня в морозильнике, – зеваю я, потягиваясь. – Слушай. Ужинаем? Где? Ты меня слышишь?

В восемь тридцать мы сидим напротив друг друга в «Баркадии». На Эвелин жакет из вискозы от Anne Klein, юбка из шерстяного крепа, шелковая блузка из Bonwit’s, антикварные золотые с агатом серьги из James Robinson, которые стоят примерно четыре тысячи долларов. На мне двубортный костюм, шелковая сорочка с ткаными полосами, шелковый галстук с узором и кожаные туфли, все от Gianni Versace. Я так и не отказался от столика в «Черепахах» и не сообщил Кортни, что не приду, так что она, вероятно, появилась там около четверти девятого, в полном замешательстве, и если она не принимала сегодня элавил, то, вероятно, она в бешенстве, и над этим фактом (а вовсе не над бутылкой «Кристала», которую заказала Эвелин, добавив потом к шампанскому кассис) я громко смеюсь.

Бóльшую часть дня я провел, покупая себе первые рождественские подарки: пару больших ножниц я купил в аптеке рядом с городским советом, нож для распечатывания писем – в Hammacher Schlemmer, нож для сыра – в Bloomingdale’s (он сочетается с доской для сыра, которую Джин, моя секретарша, влюбленная в меня, оставила на моем столе, пока я был на заседании). Сегодня утром «Шоу Патти Винтерс» было о ядерной войне, и, по мнению комиссии экспертов, шансы того, что она начнется в течение ближайшего месяца, довольно велики. Лицо Эвелин кажется белым как мел, ее рот очерчен фиолетовой губной помадой, что создает какой-то пугающий эффект, и я понимаю, что Эвелин с некоторым запозданием приняла совет Тима Прайса перестать пользоваться лосьоном для загара. Вместо того чтобы заговорить об этом и выслушать в ответ, как она тупо будет это отрицать, я спрашиваю ее о Мередит, подруге Тима, которую по причинам, всегда остававшимся для меня неясными, Эвелин недолюбливает. В черном списке Эвелин есть и Кортни, но причины тут понятнее – слухи обо мне и Кортни.

Когда понятливая официантка по просьбе Эвелин делает попытку добавить кассиса и в мое шампанское, я закрываю фужер рукой.

– Спасибо, не надо, – говорю я ей. – Может быть, позже. В отдельный бокал.

– Зануда, – хихикает Эвелин, затем резко втягивает воздух. – Но пахнет от тебя хорошо. Что это – Obsession? Ты, зануда, это Obsession?

– Нет, – мрачно отвечаю я. – Paul Sebastian.

– Разумеется, – улыбается она, допивая второй стакан.

Настроение ее значительно улучшилось, она веселится вовсю – этого не ожидаешь от женщины, чьей соседке за несколько секунд отрезали голову электропилой, пока та еще находилась в сознании. На мгновение глаза Эвелин вспыхивают в свете свечей и возвращаются к обычному бледно-серому цвету.

– Как Мередит? – спрашиваю я, стараясь скрыть отсутствие интереса.

– Боже мой, она встречается с Ричардом Каннингемом, – стонет Эвелин. – Он в First Boston. Ты можешь поверить в это?!

– Знаешь, – замечаю я, – Тим все равно собирался порвать с ней. Так сказать, расстаться.

– Но почему? – удивленно спрашивает заинтригованная Эвелин. – У них в Хэмптонах было просто божественно.

– Я помню, он рассказывал мне, что его до смерти достало смотреть, как она все выходные занималась только своими ногтями.

– О господи, – произносит Эвелин, а затем с неподдельным замешательством спрашивает: – То есть… погоди, неужели у нее не было маникюрши?

– Тим довольно часто повторял, что у нее индивидуальности, как у ведущей телешоу.

Она улыбается сама себе, таинственно:

– Тим – прохвост.

Я лениво размышляю над тем, стала бы Эвелин спать с другой женщиной, если бы я привел ее к ней домой, и позволили бы они мне понаблюдать за этим, если бы я настаивал. Разрешили бы они указывать им, что делать, расположить их под яркими галогеновыми лампами? Вероятно, нет; шансы, похоже, невелики. А если бы я заставил ее под прицелом? Пригрозил бы расчленить их обеих, если они не согласятся? Идея не кажется непривлекательной, и я вполне представляю себе сценарий. Я принимаюсь считать банкетки, стоящие в зале по периметру, затем – людей, которые там сидят.

Она спрашивает меня о Тиме.

– Как ты думаешь, где может быть этот мошенник? Ходят слухи, что он в Sachs, – зловеще спрашивает она.

– Ходят слухи, – отвечаю я, – что он лечится. Это шампанское недостаточно охлажденное. – Я рассержен. – Он что, не посылает тебе открытки?

– Он болен? – спрашивает она с едва уловимой тревогой.

– Да, кажется, – говорю я. – Кажется, именно так. Знаешь, если уж ты заказываешь бутылку «Кристала», то оно, по крайней мере, должно быть холодным.

– О боже, – произносит Эвелин. – Ты думаешь, он болен?