Американский психопат полностью

– Да. Он в больнице. В Аризоне, – добавляю я. Слово Аризона имеет привкус таинственности, и я повторяю его снова: – Кажется, в Аризоне.

– О боже! – восклицает Эвелин, теперь неподдельно встревоженная, и залпом допивает оставшееся в стакане шампанское.

– Кто его знает? – Мне удается едва заметно пожать плечами.

– Ты не думаешь… – Она делает вдох и ставит стакан на стол. – Ты не думаешь, что это… – Она окидывает взглядом ресторан, перед тем как наклониться вперед, и говорит мне шепотом: – СПИД?

– Да нет, ну что ты, – говорю я и тут же думаю, что следовало помедлить, чтобы она испугалась. – Просто… обычные… проблемы… – я откусываю кончик хлебной палочки с приправами и пожимаю плечами, – с психикой…

Эвелин с облегчением вздыхает, потом спрашивает:

– Не жарковато ли здесь?

– У меня из головы не выходит плакат, который я видел на станции метро той ночью, когда убил двоих чернокожих ребят, – фотография теленка, он смотрит в камеру, глаза расширенные, он напуган вспышкой, его туловище словно в каком-то ящике, а ниже большими черными буквами написано: «Вопрос: почему этот теленок не может ходить?» И затем: «Ответ: потому что у него всего две ноги». А потом я увидел еще один плакат, то же самое фото, тот же самый теленок, но под ним стояло: «Воздержитесь от публикаций». – Я замолкаю, не выпуская из рук хлебную палочку, и наконец спрашиваю: – Ты вообще слушаешь меня или я рассказываю… э-э-э… ведерку со льдом?

Все это я произношу, глядя в упор на Эвелин, четко выговаривая слова, пытаясь выразить себя; она открывает рот, и я жду, что она наконец догадается, какой я на самом деле. Впервые за время нашего знакомства она пытается произнести что-то любопытное, я напрягаю внимание, и она спрашивает:

– Это что…

– Да? – Лишь в этот единственный момент за весь вечер я испытываю искренний интерес к тому, что она скажет, и побуждаю ее продолжать: – Да-да, я слушаю тебя?

– Это что… Ивана Трамп? – спрашивает она, указывая куда-то позади меня.

Я вихрем оборачиваюсь:

– Где? Где Ивана?

– За столиком впереди, вторая от… – Эвелин медлит, – от Брука Астора. Видишь?

Я щурюсь, надеваю свои очки без диоптрий от Oliver Peoples и понимаю, что Эвелин, чье зрение затуманило разбавленное кассисом шампанское, не только приняла Норрис Пауэлл за Ивану Трамп, но и перепутала Стива Рубела с Бруком Астором. И я не могу сдержаться, я почти взрываюсь:

– Боже мой, боже мой, Эвелин. – Обхватив голову руками, я издаю стон, подавленный, обманувшийся; мой адреналин прокис. – Как ты могла спутать эту блядь с Иваной?

– Прости, – слышу я ее щебетанье. – Девичья оплошность?

– Это невыносимо, – шиплю я, крепко зажмурив глаза.

Наша симпатичная официантка, на которой атласные туфли с высокими задниками, ставит два новых фужера для второй бутылки «Кристала», заказанной Эвелин. Официантка надувает губы, когда я тянусь за следующей хлебной палочкой, а я поднимаю голову и в ответ надуваю свои, а потом вновь обхватываю голову руками, и, когда она приносит наши закуски, все повторяется. Сушеные перцы в остром тыквенном супе для меня и пудинг из сушеной кукурузы и халапеньо для Эвелин. Все это время (между тем, как она ошибочно приняла Норрис Пауэлл за Ивану Трамп, и закусками) я продолжаю прикрывать уши руками, пытаясь блокировать ее голос, но сейчас я голоден и потому на пробу убираю от уха правую руку. Ее скулеж сразу же оглушает меня:

– …Цыпленок тандури и фуа-гра, много джаза, он обожает «Савой», но селедочная икра, цвета были восхитительные, алоэ, раковины, цитрусовые, Morgan Stanley…

Мои руки взлетают на прежнее место, прижимаясь к ушам еще крепче. Но голод вновь берет власть надо мной, и, громко урча, я снова берусь за ложку, однако это безнадежно; голос Эвелин на той особенной высоте, которую нельзя оставить без внимания.

– Грегори скоро оканчивает Сен-Пол и с сентября будет учиться в Колумбийском, – говорит Эвелин, тщательно дуя на свой пудинг, который, кстати, подается холодным. – Я должна сделать ему подарок по случаю выпускного, и я в полной растерянности. Какие будут предложения, а?

– Постер «Отверженных»? – говорю я, шутя только наполовину.

– Превосходно! – откликается она, вновь дуя на пудинг, потом, отхлебнув шампанского, строит гримасу.

– Да, дорогая? – спрашиваю я, выплевывая семечко тыквы, описывающее в воздухе дугу, прежде чем элегантно приземлиться в пустую пепельницу вместо платья Эвелин, в которое я целился. – Мм?

– Надо заказать еще кассиса, – говорит она. – Ты не позовешь нашу официантку?

– Разумеется, надо, – добродушно отвечаю я и продолжаю с улыбкой: – Я не имею ни малейшего представления, кто такой Грегори. Ты ведь это знаешь, верно?

Эвелин аккуратно кладет свою ложку рядом с пудингом и смотрит мне в глаза:

– Мистер Бэйтмен, вы мне действительно нравитесь. Я обожаю ваше чувство юмора.