Однажды, леди и джентльмены, шел я к мэру Лос-Анджелеса мистеру Йорти в нашем Гражданском центре и вдруг путь мне преградили девицы-хиппи с плакатом против войны во Вьетнаме. Одна из этих девиц, от которых несло марихуаной, преподнесла мне цветок и сказала: «Не сомневаюсь, мистер, что вы честный человек и против всего этого дерьма. Распишитесь в своем протесте!» На груди у нее висел рулон туалетной бумаги с подписями. Леди и джентльмены, эта девица могла быть Вирджинией Дэр Крейг! В барах и дискотеках я видел, как девицы-хиппи танцевали топлесс, да, да, в одних только штанишках-бикини, собирая деньги для антивоенного похода в Вашингтон! Среди них могла быть Вирджиния Дэр Крейг…
— Разрешите напомнить вам, — прервал судья защитника, — что мы не судим здесь дочь мистера Крейга.
— Прошу прощения, ваша честь! Справедливое негодование американского патриота, знаете ли… Ваша честь! Леди и джентльмены! Думается, нет нужды доказывать, что мистер Крейг не может выступать на этом суде в роли прокурора из-за «фамильного скелета» в его шкафу, из-за его антиамериканизма и любви к хиппи и йиппи, убийцам семьи доктора Мак-Дональда, из-за ненависти к нашим славным воинам. Ему следовало с самого начала сделать самоотвод, но он не осознал необходимость этого из-за глубоко субъективного отношения ко всему этому делу. Его гложет чувство вины за гибель дочери, которую он толкнул в объятия хиппарей. Пытаясь оправдаться перед собственной совестью, он стремится доказать, что хиппи — это дети-цветы, а банда Мэнсона — чудовищная мутация, аберрация. Отсюда — бурный поток его диких обвинений. Он скорее умрет, чем даст в обиду память дочери, из-за которой он пришел в несомненное психическое расстройство, и ее друзей-хиппи, этих «мирников» — предателей Америки! Прошу суд отвести мистера Крейга, освободить его от обязанностей обвинителя и прокурора.
Явно растерявшийся судья посмотрел на неподвижно сидевшего с опущенной головой прокурора и сказал:
— Гм!.. Я также получил новую информацию об этом деле, которую мне нужно переварить. Решение вынесу завтра утром.
Гран гиньоль. Черный юмор. Театр абсурда. Куда уйдешь от них в этом сумасшедшем, сумасшедшем, сумасшедшем мире!
— Перед тем как закрыть это заседание, — сказал судья, — поскольку время наше кончается, объявляю следующее решение, кроме уже объявленных: за двадцать две обструкции со стороны защитника я приговариваю его провести уик-энд в городской тюрьме.
— Но моя жена?! — возопил защитник.
Раздался жидкий смех, хлопки, кто-то свистнул.
Грант сидел так близко от соперников, что слышал, как прокурор, защелкивая портфель, сказал вполголоса защитнику:
— Ваша жена? Спросите у своего клиента, как заставить ее замолчать.
К судье быстро подошел утиной походкой полицейский сержант Розен.
— Ваша честь! Час от часу не легче. Только что звонил какой-то «черный берет» из Форт-Брагга, отказавшийся назвать свое имя, и сказал, что у них на оружейном складе пропало несколько автоматов и несколько десятков газовых гранат. Говорит, «черные береты» волнуются, грозятся не допустить расправы над «зеленым беретом» Мак-Дональдом. Что делать?
Судья заморгал, почесал висок, словно посыпанный солью с перцем.
— Полагаю, что эти «черные береты» сеют панику, желают нажать на нас. Полиция все же должна максимально усилить охрану здания суда внутри и вне его.
— Но все наши силы уже мобилизованы!
— О’кэй! Я пойду позвоню губернатору. Пусть попросит военное командование не выпускать «черных беретов» из Форт-Брагга. Боже! Скорее бы все это кончилось!
В молодости судья дрался в морской пехоте с японцами на Иводзиме и Сайпане, но никогда не думал, что будет отбиваться от армии Соединенных Штатов в своей родной Северной Каролине. С начала суда носил он свой кольт 45-го калибра в кармане брюк под судейской мантией. Будь он проклят, этот доктор Мак-Дональд!
К судье подбежал бейлиф, негромко сообщил:
— Ваша честь! Вас просит к телефону мистер Бенджамин Сивилетти!
Бенджамин Сивилетти — генеральный атторни, министр юстиции Соединенных Штатов! Посуровев, судья ускорил шаги. Министра нельзя заставлять ждать. Можно смело сказать, что министр юстиции в первый и, наверное, в последний раз звонил в этот захолустный суд в Северной Каролине. Сивилетти прогонят, как двух его предшественников, и все забудут его, но Америка всегда будет помнить суд над Скоупсом в Теннесси и суд над Мак-Дональдом в Северной Каролине. В первом — мракобесы XX века отказали обезьяне в правах предка. Во втором — из «высших соображений» обелили «кровавую гориллу».
И тот и другой суд покрыли несмываемым позором американскую Фемиду.
