- Красивый город, правда, парень? - добродушно усмехнулся Правый Брат. - Красивый и большой, столько всего интересного.
- Меня зовут Амлет, сын Улава, - я добавил в голос немного рычания и крепко утвердил уши, и без того всегда торчащие прямо вверх, - и я горожанин!
- Прости, Улавссон, - за Правого почему-то повинился Левый: готов поклясться, что брат брату еще и показал, незаметно от меня, кулак — нашел, мол, с кем шутки шутить. - Брат не имел в виду обиды, ни большой, ни малой, просто мы сами недавно в этих местах, и не можем никак прийти в себя от восторга.
- Хорошо понимаю его восторг и не держу обиды, - ссориться с первыми же встреченными в большом городе людьми мне не хотелось, да и отец бы не дал, поэтому я предпочел сделать вид, что ничего не произошло, и, вместо трудного разговора принялся вновь внимательно подмечать увиденное и услышанное.
Путь закончился: куда бы мы ни шли — ни Братья, ни отец почему-то не сказали мне того, что, конечно, хорошо знали сами — мы в это самое «куда», наконец, явились.
Дом был выстроен по всем правилам: будто небывалой длины корабль, даже не ладью, а целый океанский кнорр, вытащили на сушу, перевернули вверх килем и оставили сохнуть на долгие годы.
Дом был выстроен по богатому: из белого камня. Камень сильно отличался по виду от серого, синего или черного, тех, что получают из огненных недр, а значит — был привозным. Я даже зажмурился на несколько ударов сердца, представив, какого немалого веса в серебре стоило доставить столько строительного схода в Исландию с материка!
Дом был выстроен на своем месте: он как бы запирал собой длинную, идущую от порта улицу, и я вдруг заметил и узкие щели бойниц, и особую верховую галерею, и крупные булыжники, разбросанные в будто случайном порядке перед крыльцом дома…
На богато украшенном крыльце, на самой верхней ступени, стоял тот, о ком мы сегодня уже говорили, и говорили хорошее: то был друг и соратник моего отца, знатный норвежец и самолично строитель Рейкьявика, Ингольф Арнарссон.
Сын Эрна посмотрел на нас — особенно, как показалось, на меня — очень внимательно, и вдруг улыбнулся, раскинул руки и сделал почетный шаг вниз по ступеням.
- Улав, сын Аудуна, и Амлет, сын Улава! - пророкотал он голосом, удивительно глубоким и сильным для такого немолодого человека. - Мой друг и сын моего друга, я рад вас видеть!
Мне до того не доводилось бывать в Рейкьявике, да и в других больших городах, где одновременно живут дружины дружин, тоже. Сказать по чести, никаких других городов, кроме Исафьордюра, я живьем не видел, и искренне полагал свой родной город чем-то вроде самого сердца Крайней Полуночи.
Ничего особенно интересного от Града Дымных Столбов я не ждал, и в этом оказался сразу прав и неправ: впрочем, все по порядку.
Знатный норвежец Ингольф Арнарссон встретил нас вчера ровно так, как подобает: ни в малой доле не меньше, и на ту же долю не больше, и это было очень правильно: каждый должен стоять на своем месте, вровень с сопричастными.
Неизвестно, кто мог стать видоком и послухом той почетной встречи, и кому бы он потом рассказал об увиденном и услышанном! Мы ведь не глупые ирландцы, чтобы давать повод для обиды и драки на пустом месте, пусть поводом и станет умаление чести, мнимое или явное.
Разместили в главном доме, и это было почетно и приятно: каменные стены с деревянным полом и потолком, достаточной мягкости постель, от которой не пахнет вонючей и невкусной франкской выпивкой, а значит – в ней не водится клопов, окно, забранное, как и у нас дома, не бычьим пузырем, а настоящим дорогим стеклом, пусть и кусками небольшого размера.
- Вещи можешь оставить здесь, - ответил отец на незаданный вопрос. - В доме моего друга не воруют… По крайней мере, у друзей хозяина.
Я послушался: опыт отца, казавшийся мне до того куцым и незначительным, уже успел развернуться во всю свою несказанную мощь, и этим следовало пользоваться.
- Иди пока, пройдись. Посмотри на город. И вот, возьми, - на раскрытой ладони отца лежало целое богатство — пять серебряных марок, новых и цельных, с необрезанным краем.
- Это много, отец! - изумился я. - На это серебро можно пять дней поить малую дружину, и еще останется матери и сестрам на подарки!
- Ты молодец, что помнишь о родне, - отец, будто забывшись, потрепал меня крепкой рукой по холке, - но именно это серебро принадлежит тебе. Ты принял участие в морской битве, и, пусть добыча с дикарей получилась ничтожно мала, что-то она да стоила.
Я забрал монеты: бережно и по одной, и смотрел на них теперь совершенно иначе. Понимал: даже своему сыну Улав Аудунссон не даст нечестной доли, а значит — это серебро действительно мое по праву.
- Я дам тебе совет, сын, если ты, конечно, захочешь его получить — по своим-то совершенным летам, - отец сразу и шутил, и был серьезен. - Заплати этими монетами за то, что будет тебе нужнее всего в новой жизни.
В город пошли я и мы на моих ногах, с нами же отправились братья, встречавшие моего отца в порту.
