Мы обошли ее всю: я посмотрел на никем сейчас не занятый позорный столб, потоптался, оценивая удобство, по самому краю судебной площадки, заглянул через порог в самые интересные лавки. Заходить никуда не стал: и без того обход кажущейся небольшой площади занял больше времени, чем я себе представлял.
- Ожидал иного, сын Улава? - спросил Правый Брат Хольм. Верно, разочарование мое так явственно проявилось на морде, что выражение распознал даже человек, никогда до того не имевший дела с ульфхеднарами — это я знал точно, ведь невеликий его гальдур не пах никем из собакоголовых людей.
- Это малый тинг, - поддержал брата Эрик. - Тут, совсем рядом, в часе неспешного хода к восходу от стен города, специально выстроен отдельный тингвеллир, и все по-настоящему серьезные дела решаются там. Представляешь, там могут сойтись в одном поединке до десяти воинов с каждой судебной стороны!
Я представил. Картина впечатляла, и я дал себе слово обязательно сходить и посмотреть на такое замечательное место, тем более, как мне сейчас вспомнилось, о чем-то подобном рассказывал и мой отец.
- Тебя, вообще-то, уже почти ждут, - то ли к месту, то ли нет, напомнил Хетьяр. - Если я правильно понял этих ребят, до большого тинга идти час только в одну сторону, и только от границы города. Час туда, час обратно, час посмотреть — будет немного позднее, чем о том тебя просил отец!
Я согласился внутри себя.
- Скажи, Магнуссон, - спросил я Левого Брата, который показался мне любящим хмельное и пьянящее поболее, чем побратим — верно, так я решил из-за тонких, но уже заметных на широком носу синеватых прожилок. - Где здесь ближайший крау? Хочется поднять миску и осушить ее за прибытие и знакомство!
Вместо Левого ответил Правый.
- Если хочешь отметить прибытие в достойной взрослого мужа компании, то нам с тобой надо вернуться в дом сына Эрна, - или мне показалось, или Хольм поспешил перебить Эрика, не дав тому ответить на мой вопрос. - Сегодня ведь пир, ты забыл?
Пир помню плохо: начался он почти сразу, как мы вернулись, и мне, вопреки протестам отца, сразу поднесли изрядную долю хмельного меда: я вылакал ее, под одобрительные выкрики гостей, всю, и почти сразу же уснул прямо за столом.
Помню сквозь сон, как меня куда-то вели, как я сумел самостоятельно раздеться и упасть кулём на широкую кровать. Помню, пусть и не явственно, как кто-то поднял с пола и положил на крышку большого сундука мой пояс с кинжалом и кон-цен-тра-тор. Помню, что засыпал я еще при свете того же дня.
Проснулся уже в темноте и в тревоге. Прислушался, принюхался: из соседней комнаты пахло крепким медом и доносился богатырский храп. Я немедленно узнал сонную повадку своего отца: даже мать моя, Гундур Тюрсдоттир, нередко бранила мужа за то, что он не всегда дает ей спать!
Прислушался еще раз: никаких странных или страшных звуков или опасных запахов не услышал, но тревога моя, тем не менее, росла и крепла. Что-то приближалось, и ничем хорошим это что-то закончиться не могло.
Обратиться к внутреннему чутью — тому, что пониже спины — оказалось неожиданно сложно. Достойные мужи, верно, весь вечер пели хвастливые песни, и скальды дергали для них струны, и гальдур оказался разрежен так, будто поблизости устроили целое песенное состязание.
С большим трудом, но мне удалось, все же, зацепить время за самый край. В этот раз мне нужно было не то, что обычно, поэтому я не стал тянуть пелену на себя, а как бы оттолкнул ее прочь.
Тревога моя, подчиняясь тихой Песни на самых крохах гальдура, все же обратилась понятными картинами, запахами и звуками.
Видел я большую волну, идущую по гавани. Волна эта сметала на своем пути и кажущиеся совсем маленькими ладьи, и огромные кнорры. Слышал я рев пучины вод, треск крепких бортов и крики гибнущих людей. Обонял я смрад морского дна: так пахнет ил, выброшенный на берег из самой глубины. Чуял я, как несильно и неопасно сотрясается земля.
Я понял: где-то в море, совсем недалеко, пробудился вулкан, и Волна Гавани пришла от него!
Потянул время на себя, и пришел в себя. «Три часа» — вдруг явилось внутри головы. «Волна придет через три часа!»
Разбудить отца удалось не сразу.
Утро встретили в том же зале, где перед тем бражничали.
- Обошлось, ну, или почти обошлось: не иначе, этому городу помогла сама Хлин Фьёргиннсдоттир! - говорил незнакомый мне тонкомордый ульфхеднар, старый настолько, что масть его была не седой, а и вовсе молочно-белой — совсем иного оттенка, чем бывает у тех, у кого просто светлая шерсть. - Все корабли удалось вывести из гавани и развести в разные стороны, лодки втащили на высокий берег, следом за ними ушли люди, знатные скальды же, наполовину еще пьяные, спели защитный полог. Я, кстати, - поморщился чему-то своему говорящий, - не одобряю пьянства: ни похвальба, ни колдовство не бывают в меру с залитых глаз!
Я слушал говорящего от входа в зал, отчего-то робея войти.
