Приоткрыл пасть, набрал в грудь воздуха, собрался произнести долгую благодарную речь — но тут позади меня раздался рык, звонкий и грозный.
- Мне недосуг ждать каждого тщеславного мальчишку, оделенного подарком, значения которого даже не умеет понять! - Снорри Ульварссон появился в зале вдруг, и, нарушая все мыслимые правила и обычаи, прервал правильный ритуал принятия почетного знака. - Мы должны с тобой поговорить, с глазу на глаз! Вот он я, явился, не медли же!
Комната, в которой мы оказались, была мне, покамест, незнакома: и то сказать, я не успел бы изучить и десятой доли огромного дома, почти дворца, знатного норвежца Ингольфа Арнарссона.
- Скажи мне, Амлет, - невежливо вопросил меня великий скальд, стоило нам занять две лавки, стоящие одна против другой, - твой дух-покровитель — он кто?
«Человек», хотелось ответить мне, но я подумал, что это не до конца правда: Хетьяр Сигурдссон был человеком при жизни, а кто он сейчас, я и не знаю.
«Дух-покровитель», пришла вторая мысль, но такой ответ звучал бы ненужной и обидной издевкой: ведь именно так Снорри уже назвал того, кто явился ко мне в ночь совершенных лет.
- Погоди, парень, - Строитель появился у меня в голове удивительно вовремя. - Дай, я ему сам скажу. И даже покажу. Эй, Песец, ты же меня слышишь?
- Меня так никто не смеет называть! - Снорри Ульварссон встрепенулся. - Я, всей своей жизнью…
- Да мне плевать, - парировал Хетьяр. - Жизнью там или нет… Я-то уже умер, мне до твоей жизни, да и любой другой… Сам понимаешь. А то, что песец — ну, белый лис, он же полярный, это песец и есть, не?
- Это будет долгая беседа, дух, - не стал обострять скальд. - Долгая и непростая. Предлагаю отправить парня на боковую: пусть спит и видит сны, а мы, тем временем, и поговорим!
Уснул, и сны видел: были они, по большей степени, лишены смысла, и даже вовсе дурацкими, как и положено снам. Понимал, что снится мне что-то про моего духа-покровителя, про его беседу, сначала мирную и неспешную, позже — грубую и ругательную, с великим скальдом Снорри Ульварссоном, про иные обстоятельства… Как показалось, спал долго, но на самом деле — и это я тоже откуда-то знал — прошло совсем немного времени: примерно столько требуется легконогому юноше без тяжелого груза, чтобы дюжину раз обежать посолонь дозорную башню Исафьордюра.
Проснулся вовремя: в комнату как раз заходил мой отец, и морда его была злой и тревожной.
Обнаружил себя лежащим поверх лавки: на ней, верно, меня и сморил нежданный сон. Лежал неудобно, на спине, и старался заново ощутить странным образом затекшую до полного онемения шею. Великий скальд сидел напротив, подрезал ногти маленьким ножом и что-то бубнил себе под нос: на меня он не смотрел, как будто специально избегая бросить взгляд. Я не стал прислушиваться: возможно, зря.
- Не слишком много на себя берешь, старик? - зло пролаял вошедший Улав. – Твой возраст и твою мудрость признают все свободные люди полуночи, но и нрав свой тебе пора научиться смирять! Ты почти оскорбил меня, моего сына, еще — достойного Богги Дуринссона… - отец осекся: встретился со скальдом взглядом.
Снорри Ульварссон смотрел на отца неприятно, как на что-то плохое, недостойное и ненужное, даже не как на человека, а будто на предмет.
- Так сказал я, Снорри сын Ульвара, прозванный Белым Лисом: я его не возьму, Улав, сын Аудуна, - будто вытолкнул скальд сквозь зубы. - И никто из моих учеников не возьмет. Вы, же, оба-все-вместе, уезжайте домой: не дожидаясь попутного корабля, прямо посуху. И — считайте моим подарком то, что твоего сына отпускают из Рейкьявика живым!
- И что это было? – удивленно вопросил знатный норвежец Ингольф Арнарссон. – Я уважаю твое суждение, но решение, что ты принял, и, главное, как о том сказал…
Великий скальд медлил: объясниться требовалось, но и сказать нужно было о слишком многом, не выдав притом самых сокровенных дум.
Где-то в доме, дальше по коридору, громко хлопнула дверь, и послышался разговор.
Снорри Ульварссон, объятый думой слишком тяжелой, чтобы нести ее ношу в одиночестве, почти против воли прислушался: двое говорили на ломаном датском, по особому говору, непривычному на полуночи, несложно было признать жителей Южных Гардарики. Один из собеседников доказывал второму, что приехать на его страну нельзя, она же не остров: можно только в. Второй оппонировал первому, уверяя, что Южные Гардарики, конечно, не остров, но вот только по всей земле городов, и не только южной, принято говорить именно «на».
