Амлет — хороший парень. Даже слишком хороший, если вы понимаете, о чем я. Родись он в мое время и в СССР... Не могу сказать с полной уверенностью, но был бы он там куда уместнее, чем в окружении бородатых варваров, скрывающих буйный нрав за показным соблюдением обычаев.
Обычаи эти, к слову, сильно напоминают пацанские понятия — те, что в моей юности еще не до конца были изжиты советской властью, к зрелым же годам исчезли почти повсеместно и как бы сами собой.
Точно так же, как пацаны моего детства, откуда-нибудь с Хади Такташ, или, не приведи Ильич, улицы Космонавтов, местные викинги свои обычаи трактуют весьма широко, вплоть до полного перевирания какого-нибудь из последних. Для этого, правда, требуется, чтобы искажение такое было выгодным конкретному паца... то есть, викингу, и его, викинга, окружали хорошо вооруженные друзья. В общем, все, как в Казани когда-то... Амлет же — парень хороший, да.
Я ему не соврал, кстати, или почти не соврал. Жену свою, несравненную Надежду Алексдоттир... То есть, извините, Алексеевну, любил я всем своим, тогда ещё живым, сердцем. Поглядывал, конечно, иной раз на весенние девичьи ножки, но то совсем как в народной мудрости: полностью сыт, но меню почитать могу.
И в сторону отошел тоже именно по той причине, о которой заявил, надавив парню на совесть и чувство достойного, и снова не до конца — попросту говоря, еще мне было страшно завидно.
Я знаю, что здесь, в мире духов, или, по научному, на эфирном плане, все не так, как в живой действительности. Все, что меня окружает, только кажется таким, каким было или не было при моей и чужой жизни, и держится исключительно на памяти, силе воли и той толике эфирных сил, которой со мной делится единственный мой адепт. Это — сам Амлет, и напоминает он, тем самым, фанатика, истово верующего в какое-нибудь не очень могущественное божество.
Мне, как атеисту, сначала стало неприятно: как это так, я, никогда в несуществующего бога не веривший, вдруг сам превратился в нечто такое, наподобие? Потом стакнулся с местными, они и объяснили: гальдур, то есть эфир, парень отдает добровольно, это ему никак не вредит, альтернатива же одна, и мне она не понравится. Это забвение: меня попросту не станет нигде в мире, пусть даже на эфирном плане, и я на собственном опыте смогу выяснить, есть ли что-нибудь за гранью, то есть — в настоящем посмертии.
В общем, меня все устраивало. Я остался почти жив, при памяти и возможности чувствовать. Меня помнили живые и уважали мертвые. Мне, в конце концов, не надо было даже ходить на работу, хотя при жизни я никогда не отлынивал от созидательного труда.
Смущало одно. Я помнил всю свою жизнь, помнил, как погиб, помнил, как оказался в компании Амлета и стал его духом-покровителем, забыл же только то, как именно пересек незримую грань и чьей волей, доброй или не очень, оказался не-жителем эфирного плана.
Местные утверждали, будто без довольно сильной воли живого человека или даже бога, такой переход никак не осуществить, а еще предупреждали не раз, что за свою сомнительную помощь мой возможный доброхот обязательно потребует плату.
Вот так и сидел я себе в одноэтажном своем домике о двух комнатах, пил чудовищно крепкий чай, ел нескончаемые и вечно горячие перемячи, и думал о разном.
Домик, кстати, сам же и построил — из белого силикатного кирпича и на простеньком ленточном фундаменте. По задумке, правда, кирпич был красный, фундамент заглубленный, с цокольным этажом, надземных же этажей было сразу три, но, стоило мне впервые забыться подобием сна...
Один тут местный, неплохой, в общем, парень, хоть и бывший бог, пояснил: на более комфортное и статусное жилье мне не хватает сил, и законы эфирного плана просто не дают моей Кху воплотить все желаемое.
Его, бывшего бога, я сегодня и ждал: даже позволил себе сознательно потратить немного эфира на то, чтобы сотворить из ничего губадию — любимый сладкий и сытный пирог моего детства. Гостя, тем более, такого, следовало угостить как следует, пусть оба мы и понимали, что все угощение — не более, чем чувственная видимость.
Лишние эфирные силы имелись: ими щедро поделился Амлет в один очень важный для каждого юноши момент, и я не постеснялся воспользоваться неожиданным подарком.
В дверь постучали.
- Открыто! - громко крикнул я. - Впрочем, тут всегда открыто.
Вошедший засмеялся, как делал в ответ на почти любую мою шутку, даже самую несмешную. Мне иногда казалось, что у них, в стране крокодилов и плодородного ила, попросту не было такого понятия, как чувство юмора, и даже боги отличались звериной серьезностью... И звериными же головами.
«Хорошо смеется Тот», - подумал я, глядя на содрогающуюся в пароксизмах хохота птичью голову, вооруженную очень длинным, тонким и сильно изогнутым, клювом.
- Проходи, гостем будешь. Будешь ведь? - в присутствии этого гостя меня пробивало на какой-то пещерный, детсадовский юмор: наверное, так действовали остаточные эманации его божественной некогда силы.
