Здесь сразу же необходимо осознать, что осуждение даже самых подлых судей в процессах, связанных с государственной изменой, расходится с целью и является логически необоснованным. Процесс Нея был пародией на честный процесс [Принц Орлеанский, впоследствии ставший королем, назвал его "пародией на правосудие"], а судьи были негодяями, тем не менее, судебная процедура и характер его главных участников не имеют ни малейшего значения для конечного эффекта в процессах, где идет речь о государственной измене. В самом понятии "государственная измена" вина или невиновность являются совершенно безразличными. Человек, который занимает здесь позицию обвиняемого, осужден уже заранее, еще перед самим процессом, причем, он осужден на наказание более суровое, чем обычно, поскольку государственная измена – это такое преступление, которое власти не прощают. Иначе говоря, такой процесс является запрограммированной машиной, которая – если уж ее завели с помощью формулы: встать, суд идет! – действует без малейших сбоев вплоть до того момента, когда достигнет нужного себе результата. Осуждение является не только продуктом такой машины, но и материалом, с помощью которого машину программируют – оно находится в конце и в начале такого процесса. Даже самая мастерская защита не в состоянии подсыпать песку в зубчатые колеса такого процесса, она может лишь продлить работу этой машины. Последующие аргументы и свидетели защиты – это последующие движения рук потерпевшего кораблекрушение и пытающегося переплыть океан; каждое всякой движение продляет жизнь, и в то же самое время оно так же бесплодно, как и все предыдущие. Какое-то из них всегда будет последним.
История не знает случаев, чтобы в процессах, связанных с государственной изменой, кого-нибудь оправдали.
В процессе Нея поочередно выслушали 37 свидетелей. Все шло быстро и без особенных сенсаций. Температура в зале достигла точки кипения лишь тогда, когда в зале появились два главных свидетеля – генерал Бурмонт, и защиты – маршал Даву. Попробую характеризовать обоих как можно короче.
Итак, Людовик Август Виктор граф де Гхаисне де Бурмонт. Тип с весьма остроумным пониманием лояльности. Во времена Революции он сражался на стороне Бурбонов в Вандее, при Консульстве Бурбонов покинул и перешел на сторону Наполеона, чтобы затем, в 1814 году, Наполеону изменить и перейти на сторону Бурбонов, но всего лишь на год, потому что во время Ста Дней он произвел очередное "volte face" и вновь очутился в императорской армии, но перед самой битвой при Ватерлоо он дезертировал к пруссакам Блюхера [В Бурмонте было нечто настолько отвратительное, что даже Блюхер, которому предатель принес ценные военные сведения, не допустил его к себе и приказал передать, что считает его "собачьим пометом" (На самом деле Блюхер воспользовался другой формулировкой, только она не годится для печати)].
И вот вам Людовик Никола Даву, князь Ауэрштадтский и Экмюльский, который считался одним из вернейших спутников Наполеона. В армии ходили слухи будто Бонапарте ревнует к стратегическим талантам Даву с времен кампании 1806 года, когда в официальных бюллетенях было заявлено, будто прусская армия была раздавлена под Йеной Наполеоном, в то время как на самом деле главные силы пруссаков была разгромлена Даву под Ауэрштадтом, да и то, силами только трех дивизий, что вообще граничило с чудом.
Ревновал или не ревновал – фактом остается то, что Наполеон последовательно сдвигал Даву в тень, не поверяя ему постов, достойных его способностей. Маршал сносил все это со стоическим спокойствием. В 1814 году, когда большая часть его коллег уже капитулировала перед союзниками или же предала Наполеона, Даву защищался до последнего в далеком Гамбурге, и когда осаждающие сообщили ему о капитуляции французской армии и предложили сложить оружие, презрительно ответил:
– У императора нет такой привычки присылать мне приказы посредством российских офицеров!
После отречения императора и перехода I Империи в легенду Даву отступил в домашний уют, уверенный в том, что может теперь "выбросить из головы" свое участие в большой истории. Он ошибался. Возвратившись с Эльбы, Наполеон вызвал его к себе и предложил пост военного министра. Даву, которого дискриминировали в течение 20 лет, отказался. Тогда Бонапарте подошел к нему и тихо сказал:
– Слушай, они все думают, будто я действую в договоренности с императором Австрии, и что моя семья сейчас направляется в Париж. Это все неправда. Я сам против всей Европы…
– Я принимаю министерство! – перебил его Даву.
Англичане, хотя среди них меньше джентльменов, чем в каком-либо ином народе, придумали замечательное высказывание: "Джентльмен занимается только проигранными делами".
