Старея, он делался все более гадким. Уходящее время заставляло его спешить, и спешкой этой он убивал мысль о преходящем, разгоняя скуку, которую порождает состояние абсолютного насыщения всеми наслаждениями мира. Али Тебелин не уважал уже ничего и никого, он не верил ни в Аллаха, ни в Христа, а если даже и верил в какого-то Бога, то играл с ним точно так же, как играл в баккара король Египта, Фарук, который всегда отказывался в казино показать свои карты, твердя при этом, что его королевского слова должно хватить.
Наиболее трагичной была при этом судьба жителей Янины – они все время оставались у тирана под рукой. Посол Наполеона, Пукевилль, так описывал в 1806 году состояние событий над озером:
"Пещера убийств, оскорбления человеческого достоинства и обмана открыта здесь и днем и ночью. Тем не менее, добродетели не были полностью искоренены в этом городе, несмотря на все усилия Али-паши, который тиранит жителей уже вот три десятка лет. Фальшивость и коварство, в которых обвиняют здешних обитателей, стали бы участью любого народа, которым бы управлял этот человек, ведь они, наверняка, стали неизбежным результатом абсолютного попрания прав, из чего Али сделал свой принцип. Гвардия его состоит из самых обычных бандитов; пажи его – это дети жертв его насилия; агенты и эмиссары его – это валашские бездельники, готовые совершить всяческую подлость; его наушники – это отравители, хвастающиеся собственными преступлениями. Святотатственные попы доносят ему тайны исповеди и секреты невинных людей. Шпионы самых различных мастей вынюхивают для него, где еще можно выхватить гроши вдов и сирот. Девушка, спрятанная в самых тайных закоулках дома, не уйдет их внимания; ее вырвут из материнских объятий и доставят ему, чтобы он мог насытить свои гадкие желания…"
Чем сильнее он зажимал гайки, тем ниже склонялись перед ним подданные и слуги. И он презирал их, презирал их слабость и покорность, но именно такие ему и были нужны. "Пажи его – это дети жертв его насилия…" Именно о них говорил Али-паша Пукевиллю:
– Всдишь этих пажей, что окружают меня? Нет среди них ни единого, кому бы ни приказал я убить отца, брата, дядю или какого-либо иного родственника. И тем не менее, они прислуживают мне, стоят на страже по ночам у моего ложа, и не приходит им в голову, чтобы отомстить за смерть своих близких. Мстить за собственные семьи? На всем свете у них есть лишь я! Я компрометировал их всех, и теперь они слепые исполнители лишь моей воли. Запомни – чем сильнее ты унизишь людей, тем крепче будут они к тебе привязаны, тем усерднее станут они тебе служить. Они считают меня сверхъестественным существом. Мои чудеса, это золото, железо и кнут. Так что я могу спать спокойно.
Его переполненный до краев золотом двор был чем-то вроде удивительнейшего сада, в котором, наряду с рафинированными культурами Востока и Запада буйно цвели варварство и третьеразрядный мистицизм родом из цыганской кибитки. Здесь было множество художников и поэтов, астрологов и алхимиков, всякого рода бродяг и чудаков, истинная или внешняя привлекательность которых оправдывала пребывание в сказочном луна-парке над озером Памвотис.
Двор этот был сатанинским калейдоскопом, в котором расположение и цвет стекляшек менялись столько раз, сколько раз Али менял собственные капризы. После нескольких недель похищения с улиц и из домов женщин, которых силой заставляли участвовать в оргиях, Али – под влиянием укора какого-нибудь дервиша – внезапно делался религиозным и покорным, бил поклоны перед иконами, целовал амулеты, объявлял законы, требующие суровости обычаев, в связи с чем дюжинами топил верных слуг, что принимали участие в оргиях. Чтобы сохранить святой покой, одновременно он приказывал утопить и изнасилованные жертвы. Он был слепком минутных инстинктов и противоположностей, впрочем, как и всякий из моих ампирных королей. В один прекрасный день в милости были поэты, в другой – алхимики, которые обещали паше изготовить "эликсир молодости". В одной руке он держал христианскую церковную чашу для причастия, в другой – индусский талисман.
К прибывающим в Янину иностранцам Али-паша относился исключительно ласково и за оказанные ему услуги платил очень щедро. Это приносило ему ожидаемые результаты – европейские путешественники, которых он удостаивал беседы, околдованные вежливостью паши, его умом и энергией, которых ему и вправду доставало, представляли Али Тебелина потом чуть ли не идеальным правителем. Наилучшим примером здесь является Байрон, который, посетив Янину осенью 1809 года, так писал в одном из писем матери:
"Везир принял меня в огромной комнате с мраморным полом, в средине которой бил фонтан. Вокруг стен размещались софы, обитые пурпурной материей. Али-паша приветствовал меня стоя, что у мусульман является верхом вежливости, после чего посадил меня по свою правую руку (…). Он сказал, что пока я езжу по Турции, могу считать его отцом, сам же он будет относиться ко мне как к сыну".
