- Пусть будет в моей доле добычи, чернавка. Может, мыться научу!
Кто-то хохотнул. Пополз шепот «..ну он-то научит, подол задерет и…» Ярл кивнул, хотел словно сказать еще что-то, но произнес:
- Твое право. Заслужил.
И тут ведьма подняла тонкий, заметно горбатый нос. Глянула на статного героя, как на мокрого, только выловленного из моря щена, и сказала на чистом севером наречии, чуть растягивая гласные:
- И вот этот хилый недомерок будет моим господином? Лучшего средь вас не нашли, конечно, где вам. Смотри не лопни, когда захочешь на мне покататься! Сагу про любовь лягушонка и тюленихи не слыхал?
Бесстыжая совсем. Вокруг уже откровенно ржали.
- Будет тебе и сага, про любовь тюленихи с китом! – отозвался Оле. Сгреб ее за пояс и закинул на плечо. Повернулся и пошел к себе на корму. Биться и позориться она не стала, висела смирно, только прошипела, змея – «не пожалей еще, разбойник!»
Весь обратный путь они не больно-то разговаривали. Ольгер дал рабыне хороший, на куньем меху, серый шелковый плащ из своей доли добычи, дал и замшевые, мехом внутрь, низкие сапожки. «Срам прикрой, как там тебя», бросил. Вопреки ожиданию, ведьма придержала жало во рту, ответила тихо — Сайха. Странное, не ложащееся на северный слух имя. Откуда она знала язык, викинг спрашивать не стал, много чести.
За борт, однако, женщина не бросилась, хоть он не думал ее связывать. В первую ночь, когда кормщик передал вахту надежному Хельги и ложился у мачты, под защиту старухи[3], ткнул ей рукой подле себя. И поймал почти испуганный взгляд этих ненормальных черных глаз. Она мотнула головой, рассыпая с трудом прибранные густые, конский гребень разве возьмет, черные космы.
- Не пойду, лучше на дно чем так!
- Ты что? - он понял, - ааа, возмечтала, тюлениха! Да кидайся, мне рыбу жалко, отравишь гнилым ядом на мили. Не надейся. Чтобы я непотребство на корабле устроил, и с такой обгорелой головешкой! Ложись, дура, прижмись плотнее, околеешь на ветру ночью.
Как нарочно, морской хозяин, шаля, плеснул на них россыпью ледяных брызг, Сайха невольно сморщилась. Ее колотила дрожь. Чужачка.
И легла рядом, завернулась в плащ, сцепив на груди руки – вдруг все же задумает сильничать. Потом, когда Ольгер захрапел, будто на лавке в мужском доме, задремала сама и незаметно притиснулась к жесткому горячему боку.
Они вернулись с честью, славой и добычей, как надлежало. Отец богов был доволен. До похода Ольгер жил в мужском доме, но теперь отвел рабыню в свое прежнее жилище.
Хорошую, просторную полуземлянку, давно стоявшую пустой. Отец и старшие братья ушли в Вальхаллу пятнадцать зим назад. Мать поспешила бы за ними, да муж взял с нее клятву — позаботиться о хвором меньшом, пока не станет на ноги. Пять зим как ее не стало, да, уж пять, ушла от горячки, а Ольгер думал, от тоски по отцу.
А Сайха ничего — как морская волна с чайки, развела огонь, лепешек напекла, хоть и смуглые, а руки ее знали женскую работу. Даже мурлыкать начала на неизвестном наречии, тягуче и усыпляюще.
В ту, первую ночь на суше, Оле не хотелбрать ее силой. Про себя решил — к троллям, женщины еще никогда от него не шарахались, нечего и начинать. А ласку он найдет, желающих хватало.
Так и сказал ей, завалившись на покрытое дорогими мехами ложе в одежде, только сапоги скинув. Раз, мол, не хочешь сюда, ложись на полу, у очага, как собачонка, ему же лучше, женщину покрасивее приведет. И посмелее.
Показалось ли в желтых теплых бликах, но лицо ее стало обиженным.
- А зарежу тебя, северный олень?
Он перехватил ее взгляд на изголовье, на украшенные серебряными бляшками, обтянутые кожей ножны и посеребренное перекрестье рукояти доброго франкского меча.
- И куда пойдешь, на Самайн глядя? Да иди хоть сейчас, волков в лесу порадуешь. Я за ними бегать не буду,кости твои отбирать.
Она не легла на полу. Долго сидела, глядя в очаг. Потом встала, распустила черные волосы до колен, словно на битву собралась, и шагнула к постели. Осторожно коснулась его щеки, провела по светлым завиткам бороды.
Когда викинг обнял ее, стиснул и припал к смуглой шее, целуя и опускаясь губами ниже, в вырез рубашки, она не противилась.
Скоро он понял: и мужчину до него не знала. Вот так ведьма-распутница.
А в самый главный миг сжала его руками и ногами, с гортанным криком.
Они унялись только под утро.
Сайха задремала под его тяжелой рукой,забормотала, заворочалась и вдруг открыла глаза – но невидящие, словно подернутые туманом. Он услышал «лебединое крыло, нет, не ходи, лебедь летит».
- Какое крыло?
Она очнулась, моргая, снова стала собой. Тихо сказала, обняв его шею:
- Прости. Иногда со мной… бывает. Со мной кто-то говорит. Не отсюда. Что я сказала?
- Про лебедя и крыло.
Она вздохнула.
- Бойся лебедя. Тебе передали. Вы ведь верите в запреты? Гейсы, судьбой данные? Лебедь твой гейс.
Больше ничего он не добился. Сама она не знала.