— А без малины? — ответила Татьяна.
Чубатый нескромно оглядел бабенок и переглянулся с хозяином.
— А ты знаешь, какая цена со скрипом-то? — посмеиваясь, спросил приказчик. — Чем расплачиваться станешь?
— Знаю, дяденька, — застенчиво призналась Дуняша.
Видимо, полагая, что такие дорогие покупки молоденьким бабенкам сделать не на что, оба торгаша обнаглели. Белобрысый подступил поближе.
— А вы, дяденька, золотца не купите ли? — как бы стесняясь, уронила Дуняша.
— Ах, язва! — игриво воскликнул белобрысый.
— Откуда же у тебя золото? — насторожился хозяин.
— Сами намыли! — строго ответила Таня.
Ей не нравились разговоры и взгляды торгашей. Она подтолкнула подругу, чтобы та не мешкала.
Дуняша приосанилась.
— Гляди-ка ты! — вскинув брови, смело молвила она, обращаясь к хозяину и разворачивая узелок с золотым песком.
— А ну, бабы, пожалуйте в лавку, — вдруг меняясь в лице и как бы сильно испугавшись, сказал хозяин. — Живо, Протасий!.. Живо!.. Покажи им товар, какой желательно. Ботинки-то… Да пошевеливайся!
Торгаши засуетились. Белобрысый согнулся, словно старался казаться поменьше, игривости его как не бывало. Торгаши уже не смотрели на баб, а видели только золото.
Хозяин достал маленькие весы.
— Сейчас свесим. По семьдесят копеек золотник.
— Ишь ты! — воскликнула Дуня. — Нет уж, по рубль двадцать. Так у нас покупают.
Она заспорила с купцом.
— Продажная твоя душа! Думаешь, баба — так и одурачишь!
Торгаш возражал все слабее и, наконец, уступил. Кривоногий приказчик онемел и замер в угодливом поклоне.
Золото потянуло на пятьдесят рублей. Молодухи взяли по паре ботинок, ситцу, пряников, чаю и сахару.
— А ну, еще покажи ружье, — велела Дуня чубатому.
— Вот, бабоньки, умоляю, возьмите, — тонким голосом просил хозяин, стоя у нижней полки на коленях и показывая какую-то материю. — Уверяю — наилучшее.
Один патрон закатился под полку. Хозяин, пачкая свою красную рубаху, пытался достать его. Кривоногий встал на четвереньки и попробовал выгнать патрон железным аршином. Оба торгаша легли на брюхо.
— Вы что, дяденьки, раскорячились? — сказала Дуняша и добавила насмешливо: — Плюньте! Я за этот патрон и так заплачу.
— Премного благодарен, — отряхиваясь, поднялся хозяин.
Дуня купила ружье и перекинула его на ремне через плечо.
— Заходите еще, — провожая баб, кланялся торгаш. — Да скажите там людям: Иннокентий, мол, приехал. Я когда-то сплавщиком был. Мы эту деревню населяли. Скажите: Кешка-казак, сплавщик Афанасьев. Все знают меня.
— Да на баркасы другие этак не ходите, — заметил чубатый, — обидеть могут.
— Мы те обидим!.. — ответила Дуня, собирая покупки в узел. — Нынче это прошло — баб увозить. Вон телеграф за рекой — все идет по проволоке. Живо знать дадим, а из Тамбовки выедут тебе навстречу.
Кривоногий хотел помочь Дуне сойти по трапу, но оступился и сам ухватился за нее.
— Ах, извините… Чуть вас не столкнул.
— Смотри ты!.. — строго сказала Дуня. — А то брякну по морде! — Она вдруг взглянула чубатому в глаза и прыснула. — Ухажер!..
Бабы побежали домой.
— Мать ты моя, греховодница! — изумился дед, увидав Татьянины покупки.
— А тебе, дедушка, на шапку, а дяде Егору на штаны…
— Вот Егоровы-то штаны!
— А Павлухе — соски.
Мужики, услыхав про Кешку, поспешили на баркас.
— Вон они валят! — выкрикивал купец в красной рубахе, встречая мужиков на палубе и обнимая всех по очереди. — Уж я обрадовался, пермяки, вас встретивши!
Крестьяне также были рады старому знакомому. Когда-то Кешка плыл на плотах вместе с ними и водворял их на релке, отмеривая на каждую семью по пятьдесят сажен вдоль берега.
Крестьяне провели с Иннокентием целый день. Они позвали его к себе на релку, показывали избы и росчисти. Афанасьев рассказывал про город Благовещенск, про золотые прииски на Верхнем Амуре. У него в городе построен был свой дом. Услыхав от Егора, что тот хочет делать еще одну росчисть в глубине тайги, Иннокентий посоветовал ему поехать в город, купить хороших коней.
— Там есть купцы-лошадники. Они ездят за сибирскими лошадьми в Томск и пригоняют целые табуны. Надо уметь захватить вовремя, а то, как баржи с лошадьми придут, их сразу раскупают: томские лошади славятся. Их с забайкальскими сравнить нельзя. Пахать, груз ли возить — томская лошадь сильней. Вот старайся, Егор, намывай золотишка и на тот год приезжай ко мне в Благовещенск. Сведу тебя с лошадниками. Поглядишь, как наши переселенцы живут. На Зее место ровное, мужики по пятьдесят десятин запахивают. Зерно продают, в тайгу ходят зимой, промышляют. Жизнь у нас полегче, земля черней, богаче, место потеплей, паря, повеселей. Ветры так людей не жгут, не сушат.
— Когда же успели сделать такие росчисти? — спросил Егор.
— Место выбрали хорошее, — отвечал Кешка. — Там равнина, степь. А вот у вас прииск, видно, небогатый. Россыпь, однако, пустяковая. Золото ладное, чистое, но небогатое. При хозяйстве, конечно, подмога. Кто хочет нажиться, надо в тайгу идти, искать настоящее золото. Но все же и это мойте, не бросайте.
