— Женя… ты… ты не сердись на меня, ладно? Мне просто… — он запнулся.
— Надо выговориться, ведь так? — пришла ему на помощь Женя.
— Да, Женя…
А дальнейшее, что ему не с кем выговориться, как не стало Андрея, он сказать не мог. Не Жене же о питомниках, о торгах, о всей этой рабской грязи слушать. Не знает она этого, и пусть не знает. Он сам зачастую не может понять, что с ним, а уж сказать… Рука Жени на его груди, её дыхание на его щеке. Он — муж и отец. Защитник и добытчик. Он должен быть сильным, ради них. Женя и Алиса доверились ему.
— Прости меня, Женя, — беззвучно шевельнул он губами, засыпая.
Показалось ему, что Женя погладила его, или нет, уже неважно.
Ничего нет хуже одинокого больничного вечера. Симон Торренс вечерами даже жалел, что не захотел в двухместную палату. Было бы, по крайней мере, с кем-то поговорить. Да и дешевле бы обошлось. Но… но любой сосед вызвал бы и целый ряд осложнений. Прежде всего ненужными неизбежными вопросами. Да и в конце концов, одиночество — удел любого человека. Встретить любящего и любимого — свою пару, свою половинку — слишком большая удача. Встретить, узнать и удержать. Слишком много. Три сразу всегда неисполнимо. От чего-то надо отказаться. И от чего же он откажется?
Симон усмехнулся. Да, он встретил. Даже дважды. Узнал. Особенно во вторую встречу. И… и не удержал. Чёртов мальчишка. Надо же такому случиться?! Влюбиться, да нет, к чёрту, полюбить спальника! Классический треугольник. Он любит парня, а парень по уши втрескался в этого чёртова доктора. А доктор… доктор — не гей, любовь парня ему не нужна, вряд ли тот даже понимает происходящее. А парень тем более. И значит, к доктору должен идти он сам. Идти, и объяснять, и просить. Неохота. Да и опасно. Гея только гей и поймёт. Серьёзного ничего не будет, разумеется, но… но одна необходимость говорить об этом — уже неприятна.
Симон встал и подошёл к окну. Нога совсем не болит. Обещали через три дня снять гипс, и тогда ещё неделя — и выписка. Он вернётся домой, в пустой и холодный дом. Вряд ли Малыш ждёт его возвращения, если за всё время ни разу не удосужился навестить его здесь. Малыш себе цену знает и наверняка уже пристроился самым удачным образом. Парнишка дьявольски смазлив и оборотист. Смешно, ещё месяц назад от одной мысли, что Малыш с кем-то другим, с ума бы сошёл от ревности, а сейчас… сейчас даже доволен. После парня — здесь его называют Андре — на Малыша можно и очень хочется наплевать. Честно и искренне. Как на любую продажную, что сама себя на торги выставляет… С Андре всё по-другому. Что же нам делать, Андре? Смешно, но русские всем парням разрешили называться именами, ходить не в форме. Хотя… Русские официально отменили рабство, так что им приходится держать марку. И сообразили сделать из спальников санитаров и массажистов. Здорово придумано!
Ну что ж. Решил — делай. А то доктор уйдёт, и всё отложится ещё на день. И ещё… А там и выписка. И придётся уйти, так и не… К чёрту!
Симон решительно оттолкнулся от окна и вышел из палаты. Вечернее время перед ужином, прогулки по Цветочному проспекту, беседы в зале отдыха…
Лечебный корпус был пуст и тих, даже лампы горят через одну. Вот и нужный кабинет. Вдруг Симон понял, что надеется на то, что доктора уже нет и тогда разговор отложится сам собой. И, злясь на самого себя, он решительно, может, даже излишне резко постучал.
— Войдите, — удивлённо откликнулся красивый мужской голос.
Это русское слово Симон уже знал. Он толкнул дверь и вошёл.
Высокий плотный мужчина в белом халате смотрел на него удивлённо, но вполне доброжелательно.
— Добрый вечер, доктор. Извините за поздний визит, но я прошу вас уделить мне немного времени.
— Добрый вечер, — ответил по-английски Жариков, одновременно щёлкая переключателем на коробке селектора. — Конечно, проходите и садитесь.
Симон сел на стул с другой стороны стола, напротив доктора, прислонив к стулу костыли. Ну, вступление сделано, теперь к делу.
— Доктор, я пришёл к вам, как мужчина к мужчине.
Такого вступления Жариков не ждал, и это, видимо, отразилось на его лице, потому что сидящий напротив мужчина — да, правильно, третья хирургия, Торренс — невесело улыбнулся.
— Вы удивлены, доктор, не так ли? И всё же… если сразу по сути дела… Видите ли, вы, разумеется, знаете о классическом любовном треугольнике. Так вот, мы с вами — две вершины этого треугольника.
Жариков медленно кивнул. Действительно неожиданно, но вполне вероятно.
— А третья вершина?
— Третья вершина, — Симон снова и по-прежнему невесело улыбнулся, — это Андре. Чёрный мальчишка. Спальник. Здесь его используют, в основном, как санитара и массажиста.
Жариков кивком показал, что понимает, о ком идёт речь.
— Да, доктор, — Симон открыто смотрел ему в глаза, — я из тех, кого называют гомосексуалистами, или геями, ну, это мы сами так себя зовём. Да, я — гей. И я люблю Андре. Андре… тоже гей.
— Вы уверены? — мягко спросил Жариков.
Симон даже рассмеялся.
