— Вы не хотите огласки, — обратился он к Торренсу. — Огласки не будет. Дальше этого кабинета ни одно слова не уйдёт.
Парни, сразу став серьёзными, закивали. Кивнул и Андрей.
— Это первое. Второе, — продолжал Жариков, — решаем эту проблему окончательно. Продолжения не будет, — снова дружные кивки.
Симон, не отрываясь, смотрел на сидящего напротив… да, пусть будет Андре. Прежнее, по-мальчишески округлое лицо, пухлые, нежные даже на взгляд губы. Дешёвая сине-красная клетчатая рубашка, армейские брюки и ботинки. Мой бог, да он как куклу оденет мальчика, теперь-то, когда всё можно…
— Пожалуйста, вам слово.
Симон вздрогнул, отвёл глаза от Андрея и натолкнулся на ненавидяще застывшие лица трёх спальников. Нет, Андре надо забирать отсюда, любой ценой, они же, эти скоты, забьют мальчика.
— Андре, — он откашлялся, — я уже говорил тебе. Андре, здесь ты никому не нужен, а я увезу тебя к себе, будешь жить у меня, ни в чём тебе отказа не будет, ни в чём.
Андрей искоса посмотрел на Жарикова, вздохнул, собираясь с силами.
— Я тоже сказал, — начал он. — Я не хочу.
— Ты можешь сказать, почему? — после недолгой, но тяжёлой паузы спросил Симон.
Андрей судорожно сглотнул и кивнул.
— Могу. Я не хочу. Я… мне противно.
— Что? — ошеломлённо переспросил Симон. — Что тебе противно?
— А это самое, — Андрей сделал выразительный жест и, чтобы не возникало никаких сомнений, уточнил: — Траханье.
— Как это? — всё ещё не понимал Симон.
— А просто. Тошнит меня от этого.
— Нет, подожди, здесь, согласен…
— А здесь ко мне с этим никто и не лезет, — дерзнул перебить его Андрей. — Вы вот, первый. А противно мне и раньше было. Ещё в питомнике.
Симон ошеломлённо, не веря услышанному, самому себе не веря, смотрел на Андрея.
— Как в питомнике? — тупо переспросил он. — А как же…? Нет, подожди, но мы… Нам же было так хорошо вдвоём, в постели…
Андрей быстро взглянул на него, отвёл глаза, но с явным усилием заставил себя смотреть в лицо Симону.
— Вам, может, и было хорошо, а мне — нет.
Но ты, я же помню, как ты… — Торренс даже задохнулся на мгновение. — Ты же тоже… испытывал всё это, каждую ночь, я же помню.
— Не, — мотнул головой Андрей. — Ничего такого я не испытывал. Больно было, это да, противно…
— Что ты врёшь?! — перебил его Симон. — Когда тебе было больно? Ты ж если и стонал, так… — и замолчал, не закончив фразы.
Потому что парни, давно фыркавшие сдерживаемым смехом, заржали уже в полный голом.
— Ох, и тупари же, беляки эти, — с трудом выговорил сквозь смех Майкл. — Ну, всему верят.
— Беляшки такие же, — кивнул Эд. — В чём, в чём, а в этом обмануть, ну, ничего не стоит.
Смеялся, блестя зубами и белками, Андрей. Веселье парней было настолько по-детски непосредственным и искренним, что невольно улыбнулся и Жариков. У Симона дрогнули губы. Он не мог, не хотел в это поверить, но было слишком ясно, что парни не врут.
Отсмеявшись, Андрей тряхнул головой и посмотрел на Жарикова.
— Всё?
Жариков молча пожал плечами. Говорить должен не он, а Торренс.
— Ты, — Симон откашлялся, прочищая горло от шершавого комка. — Ты… ты с другим сейчас? Так? И чем же он, — Симон движением головы показал на Жарикова, — чем же он лучше меня?
Андрей недоумённо хлопнул ресницами и, поняв, резко вскочил.
Ты, чёртов… — Андрей выпалил такое ругательство, что Майкл восхищённо присвистнул, а Эд и Крис только крякнули и покрутили головами.
Жариков паласного жаргона не знал, но догадаться о смысле, даже не вдаваясь в нюансы, не составило для него труда.
— Жополиз хренов, — закончил Андрей. — Всех по себе меряешь! Да меня от одного запаха твоего выворачивало. Не был бы я рабом, хрен бы я тогда трахался, да ещё с тобой!
— Замолол, — встал Майкл, посмотрел сверху вниз на съёжившегося на стуле Торренса. — Всё ведь ясно уже.
И под скрестившимися на нём недоброжелательными взглядами парней и внимательного у доктора Симон кивнул. Да, всё было предельно ясно.
Парни вежливо попрощались с Жариковым, по-английски и подчёркнуто не замечая Симона, и вышли, плотно и бесшумно прикрыв за собой дверь. Жариков и Симон остались вдвоём. Какое-то время в кабинете стояла тишина, потом Симон всхлипом перевёл дыхание.
— Что ж, доктор… может… может, с вами ему и будет лучше.
Симон подобрал костыли и встал. Он старался держаться, и Жариков не мог не оценить его стараний. Быть отвергнутым… очень тяжело.
— Спокойной ночи, доктор.
— Спокойной ночи, Торренс.
Когда за Торренсом закрылась дверь, Жариков с силой потёр лицо ладонями и тяжело уронил руки на стол. Надо же такому… А ведь Торренс искренен: он действительно любит Андрея. Да, треугольник. Но неужели Андрей… да нет, разумеется, нет, Торренс просто всё воспринимает и понимает… в соответствии со своей ориентацией.
Войдя к себе в палату, Симон разделся и лёг. Обычный вечерний ритуал. Привычные до бездумности действия. Мой бог, за что его так? За что? Да, он сам знает, что особой красотой не отличается, но… но всё равно он не заслужил такого…
