Субботний вечер только начинался. Из города уже вернулись ходившие гулять и за покупками, а гости ещё не пришли. И прохожих было мало. Эркин, Женя и Алиса шли по мягко поскрипывающему голубоватому в сумерках снегу. Алисе запретили болтать на морозе, и она молча шла между Женей и Эркином, крепко держась за их руки. В окнах уже горел свет, жёлтый, красный или оранжевый — по цвету абажура или штор, зажигались молочно-белые шары уличных фонарей. А за путями, в Старом городе было уже совсем темно.
Где дом Медведева Эркин знал: Колька объяснял очень толково — и уверенно вёл Женю и Алису. Дорожка от калитки к крыльцу была широко разметена, калитка не заперта, ставни раскрыты — их ждали.
— Вот и пришли, — заставил себя улыбнуться Эркин.
Он немного не то, чтобы трусил, а… а не по себе как-то. Одно дело в «Беженском Корабле», там все свои, а здесь всё-таки…
— Какой дом хороший, — улыбнулась Женя.
И Эркин согласно кивнул. Дом, и в самом деле, хороший — большой и чем-то смахивающий на самого Медведева, такой же крепкий и основательный.
Поднялись на высокое крыльцо, Эркин распахнул перед Женей с Алисой дверь, и на них обрушился весёлый праздничный шум.
— О-о! Вот и Мороз!
— Здорово!
— А это твоя стрекоза?!
— Ну, молодцы!
— Ой, здравствуйте вам, хорошо как, что пришли!
— Да сюда, сюда, здесь и переобуетесь!
— Ну, братва, Мороз-то франтом каким!
Эркин смеялся, здоровался, жал руки и хлопал по плечам, как и его хлопали. В сенях навалом полушубки, пальто, бурки. Женю с Алисой тут же куда-то увели, он еле успел достать из сумки свои ботинки, чтобы переобуться и отдать сумку Жене.
В маленькой комнатке, где еле помещались большая высокая кровать с пирамидой подушек и маленький столик у окна, Женя переобула Алису, переобулась сама.
— И правильно, — кивнула похожая на бабу Фиму старушка. — Ах ты, красавица, ну, чисто сахарная.
Женя невольно улыбнулась: это уже Алиске. Зеркала в комнатке не было, и Женя на ощупь проверила, как лежат волосы, огладила на себе бордовое в талию и с умеренно пышной юбкой платье, оглядела Алису, поправив ей банты, удерживавшие хвостики, и наконец достала из сумки и, развернув, накинула на плечи золотую шаль. Старушка восхищённо ахнула и даже руками всплеснула.
И в большой, набитой празднично одетыми людьми, нарядно убранной комнате её шаль так же вызвала общий восторг. Женя нашла взглядом Эркина и удовлетворённо кивнула: в своём пуловере и белой рубашке он вполне на уровне.
Знакомились шумно и немного бестолково. Женя даже сначала запуталась, где чья жена. Женщины дружно ахали, рассматривая шаль Жени, Женя восхищалась искусной вышивкой на кофте жены Медведева и кружевной шалью жены Лютыча. Мужчины стояли своей группой, бегала под ногами мгновенно перезнакомившаяся детвора. Эркин не сразу даже узнавал своих коллег в праздничном. Саныч в костюме с жилетом и даже при галстуке, у Лютыча под пиджаком белая рубашка навыпуск с вышивкой на груди, а Серёня тоже в вышитой и навыпуск, но ярко-красной и подпоясан витым шнуром с кистями. А Колька в морской форме, со всеми нашивками, медалями и… да, правильно, два ордена, один со звездой, а другой с развёрнутым знаменем. Алискина матроска почему-то очень смешила Кольку, и он всё никак не мог успокоиться: как посмотрит на Алиску, так фыркает. Даже Ряха был не похож на себя будничного: чисто выбрит и в светло-голубой почти новой рубашке. Он, Серёня, Петря и Колька были одни, остальные все с жёнами, но детей привели только те, кто жил в Старом городе и у кого не совсем уж мелюзга. Миняй своих дома оставил.
— Баба Фима приглядеть взялась, — сказал он Эркину.
И Эркин понимающе кивнул.
Наконец пришёл Геныч, тоже в костюме-тройке при галстуке с женой в шуршащем шёлком зелёном с переливами платье.
— Ну, все никак, — огляделся Саныч. — Ну что, мужики, начнём?
— Начнём… А чего ж тянуть… Ага, Саныч, давай… — дружно все закивали.
— Давай, старшой, выходи, — улыбнулся Саныч.
Медведев в новеньком, явно вот-вот купленном костюме встал напротив Саныча. Остальные столпились вокруг, окружив их плотным кольцом.
— Ну, Михаил, дожил ты до тридцати, родителям на радость и в утешение, людям на пользу и в уважение, — торжественно начал Саныч.
Пожилая женщина в чёрной шёлковой шали, умилённо всхлипнув, промокнула глаза крохотным белым платочком с кружевной каймой.
— Война тебя не скрутила, никакая болячка не настигла, — продолжал Саныч. — Были беды, так прошли, были радости, так ещё будут.
Все кивали, улыбались, поддакивали.
— До тридцати парень, с тридцати мужик, — говорил Саныч. — Так что поздравляем тебя, живи долго и счастливо, и чтоб были какие беды, так чтоб они последние, а все радости вдвое и в будущее. И вот тебе от нас на память, долгую да добрую.
И Саныч торжественно вручил Медведеву… часы! Большие, настенные, в тёмном футляре, с блестящим маятником за стеклом. Ахнула, всплеснув руками жена Медведева.
— Ух ты-и! — потрясённо выдохнул Серёня.
И зашумели, заговорили все сразу.
— Ну, дело!
— Вот это да!
— На счастье тебе, старшой!
— Многие тебе лета!
