— Резонно. Алекс тогда всё объяснил. Думаешь, он уже там? — движением стакана Джонатан показал куда-то за стены кабинета.
— Сильно надеюсь на это. Нам нельзя трепыхаться.
— А если Бульдог найдёт его до нас?
— К русским Бульдог не пойдёт, — задумчиво сказал Фредди. — Будет сам искать.
— Да, самолюбие не позволит. А в эти дела русские с самого начала не лезли.
— Наше дерьмо нам и разгребать, — хмыкнул Фредди. — Но человек в полиции стоит дорого. А из его команды…
Джонатан кивнул.
— Есть варианты?
— Тоже верно.
Фредди допил свой стакан и встал, забрал стакан Джонатана и отнёс их в бар. Джонатан взял прочитанные Фредди листки, очень аккуратно отделил и положил на место скрепку. Фредди кивнул, глядя, как проходя ножи измельчителя листки становятся мелкой бумажной лапшой, не читаемой и не восстановимой.
— С Чаком говорить будешь?
Фредди усмехнулся.
— Я его встречу в конце маршрута. «Октава» должна работать. Ты вечером в «Экономическом»?
— Да. И не забудь зайти к Дэннису. К Пасхе Ларри должен начать работу.
Всё так, всё правильно. «Октава», Слайдеры, салон Ларри, другие точки — всё должно работать. А это… когда в горку, когда под горку, а по ровному редко когда бывает.
Дни стояли по-прежнему пасмурные, но тёплые, глянцево блестела молодая листва, галдели, ссорясь у кухонной помойки птицы. Размеренная жизнь, сытная и достаточно вкусная еда, курево и баня бесплатно, со стиркой при таком обилии женщин тоже не проблема устроиться, никаких тебе волнений и тревог. Лежи и жди визы. А свои страхи оставь при себе.
С соседом по отсеку Андрею повезло. Неопределённого возраста молчаливый работяга, с вопросами не лезет и о себе не рассказывает, но подлянки можно не ждать.
Первые дни Андрей отсыпался, вставая только в столовую или по делам. А когда не спал, то просто лежал, закрыв глаза или разглядывая потолок.
Ну, Сергей Игоревич Бурлаков, вступите в свои права? Или и дальше Андрею Морозу место уступаете? Хотя голому ежу ясно: документы на Мороза и начать их менять — это продлить себе сидение в лагере ещё месяца на два, минимум, нет, самое малое. Так что, спи себе, Серёжка-Болбошка, спасибо тебе, все твои знания и умения я могу теперь взять и рассказывать о тебе, как о себе тоже можно. Не всё, конечно, а то, что могло быть и лишних вопросов не вызовет. Теперь бы Эркина найти. Браток у меня, конечно, приметный. Только кого о тебе расспрашивать? Падла эта тебя в ноябре видела, кто тогда здесь парился, до Нового года уехали, так что… В курилке трепали о службе розыска, ох, не верю я службам всяким, а уж розыскным… На хрен они мне не нужны, туда лезть — это светиться. Ладно, придумаю.
Снизу, всхрапнув, повернулся на другой бок сосед. Неделю рядом живём, как зовут, не знаю, а нет, слышал, его Никахой кто-то назвал. Да, надо у курилки потолкаться, послушать. Там многое, если умело уши развешивать, узнать можно. И не будем откладывать.
Андрей легко сел, снял со спинки и натянул брюки, спрыгнул вниз, быстро обулся, заправил рубашку и, на ходу натягивая ветровку, вышел из отсека. Решил — делай, шагнул — так иди.
Мужской барак шумел ровно и обыденно. Региональные лагеря прикрывают, так теперь в Центральном совсем невпродых стало, в столовой того и гляди четвёртую очередь введут.
Выйдя из барака, Андрей с наслаждением вдохнул сырой тёплый воздух и не спеша пошёл к пожарке. До ужина ещё час, многое можно услышать.
Здесь, как всегда, толпились мужики и парни, шныряли подростки. Андрей достал сигарету и медленно, присматриваясь и прислушиваясь, влез в толпу. Бабы… выпивка… жратва… Эркин называл это рабской болтовнёй. Стоп-стоп, а это про что?
— Ну вот, я и говорю. Прямо в барак пришли. Собрать вещи только дали. А «воронок» уже у ворот стоял.
— В бара-ак, одного, грят, прямо с поезда сняли, чуть ли не в Рубежине. Щуря в улыбке светло-блестящие глаза, Андрей пристроился спиной к беседующим, будто на самом деле он совсем другого, что про баб треплет, слушает, и ловил каждое слово.
— Для чего и маринуют нас здесь, сам подумай, все хвосты твои проверят.
— Ну, а переехал, за Рубежином-то…
— Могут и там. Полиция, она всегда в стачке.
— Охранюги везде заодно, это точно.
— Так ведь ещё остальных тягать начинают.
— Ага, укрывательство, попустительство, недоносительство…
— Пособничество забыл.
— Напридумывали, гады…
— Ага, хоть и за другое, а всё одно…
— Вот, помню, на заводе было. Знал, не знал, а всех прижали, и цех, и барак, да так, что и дыхнуть нельзя.
