Анархист полностью

Это было во время анархистского террора. В течение нескольких месяцев бомбы взрывались совершенно неожиданно и притом, несомненно, по какому-то заранее составленному, дьявольскому плану.

Едва начиналось судебное следствие по поводу взрыва в банке, во Фландрии, как взрывчатый снаряд производил разгром в квартире судьи на берегу Средиземного моря. Внимание полиции сосредоточивалось на Бретани, где лопнула адская машина, а в это время убийственная бомба распространяла ужас в Савойе. Одним словом, вся Франция была объята трепетом, как при появлении холеры. Но теперь бедствие казалось не простою случайностью: к случайности примешивалась страшная доля чьей-то злой воли. Это была как бы громадная лотерея смертей и погромов, в которой каждый боялся получить выигрышный билет. Судебные власти со страху до того растерялись, что виновные по большей части избегали преследования; следователи очутились в заколдованном кругу: служебное усердие требовало, чтобы они выслеживали, ловили, арестовывали, уничтожали всех анархистов; когда все до единого будут истреблены, тогда только можно будет спокойно вздохнуть. Но при этом они чувствовали, что их самих преследует угроза страшной мести, угроза, которая много раз была приведена в исполнение. Симметрия устанавливалась с математическою точностью: после всякого ареста анархиста какой-нибудь член судебного ведомства погибал от динамита. Это значительно охлаждало пыл судебного персонала в исполнении столь опасного долга. По некоторым признакам, установленным экспертами-химиками, многие и наиболее сильные из взрывчатых веществ, приготовители которых остались не открытыми, были сфабрикованы одною и тою же рукою. Полицейские власти вскоре определили, что преступник, ловко избегавший наказания, был некто Шамар, Эжен Шамар, кузнец, тридцати семи лет от роду, который, вследствие своей лености и чтения вредных книг, превратился в анархиста и пропагандиста не словом, а делом. На пограничные железнодорожные станции и на некоторые другие разосланы были его приметы; в газетах появился его фотографический портрет, моментальный снимок, сделанный несколько лет тому назад и изображавший коренастого, подбоченившегося детину, с густыми бровями и большими усами, не закрывавшими его смеющихся губ. Шамар вскоре явился воплощением общего ужаса: он казался и близок, и мифичен, он мучил, как кошмар почтенных буржуа, не надеявшихся, чтобы он когда-нибудь попал в руки правосудия. Полиция молчала, но не сомневалась, что захватит свою добычу: действительно, каждое новое покушение, приписываемое Шамару, свидетельствовало о возраставшей дерзости, о каком-то бесшабашном озорстве, которое в конце концов должно было привести его к гибели. Один раз он положил бомбу возле будки, перед домом корпусного командира; через две недели он взорвал полицейский пост на глазах у агентов. Очевидно, Шамар, опьяненный опасностью, увлекался игрой. Предсказания полицейских сбылись, и это его погубило. Однажды он, подложив среди белого дня бомбу в управление префектуры в Марне, — главном городе деп. Сены и Ионы, спокойно удалялся, как вдруг снаряд взорвало преждевременно. Он не пострадал, но сторож схватил его. Видя, что партия проиграна, он, как хороший игрок, покорился. С его сильными кулаками ему ничего не стоило убить сторожа, но это было бесполезно. Шамар, не сопротивляясь, отправился в тюрьму.

Франция вздохнула свободно, словно какой-либо новый Геркулес избавил ее от сказочного чудовища. Город Марн скоро забыл опустошения, произведенные последним взрывом, весьма, впрочем, не сильным, и упивался гордым сознанием, что он задержал и засадил за крепкие стены знаменитого разрушителя. Процесс Шамара быль, можно сказать, готов раньше его ареста: его одного не хватало, только его и ждали для начала. Следствие было быстро закончено, и Шамар представлен на суд присяжных Сены и Ионы. После пяти заседаний в душном зале, — отчет о них занял целый ряд газетных столбцов, — Шамар был приговорен к смерти и в ожидании для казни снова помещен в марнскую тюрьму.