Волнение возрастало и охватило весь город, за исключением наиболее заинтересованного лица. Запертый в своей камере, Шамар играл в карты со сторожами, курил, выцарапывал кончиком ногтя на новых стенах неприличные надписи, ел, спал. Ужасная судьба, грозившая ему, не пугала его. Он знал, что жизнь штука тяжелая, а смерть легкая, когда она приходит быстро. В детстве он был заброшенным ребенком, потом стал жалким рабочим, потом безработным, неуверенным в завтрашнем дне; инстинкт сохранения жизни был ему известен только во время мучений голода или неудовлетворенного полового чувства. Правильная и однообразная жизнь тюрьмы приводила его в какое-то полусонное состояние, в котором замирали, как желания, так и страсти. В сущности, для такого неудачника, как он, помещение было не особенно дурно; все последние месяцы у него не было постоянного жилища; ему случалось занимать гораздо худшие и менее безопасные комнаты. Пища была съедобная; удар ножа окончательно избавит его от нищеты и всяких несчастий. Таким образом, все хорошо устраивалось. День проходил за днем... Но вдруг несмотря на свое видимое спокойствие, Шамар изменился. Он не притрагивался к горячим кушаньям, которые ему передавали через окошечко в двери. Он жаловался на головную боль и на головокружение: осмотрели печь, отапливавшую его камеру, она оказалась в полном порядке. В одно прекрасное утро после беспокойной ночи Шамар проснулся в лихорадке. Его знобило и трясло так, что зубы стучали, он был весь в поту. Ему не хотелось вставать. Сторож пытался растолкать его, но ом продолжал лежать. Так как до сих пор он отличался образцовою покорностью, то сторож сразу понял, что он, действительно, болен и доложил об этом директору. Г. Лелонг де-Рожерэ сидел за своим письменным стелем и разбирал утреннюю почту. Он только что вскрыл пакет с казенною печатью и прочел, что просьба Шамара о помиловании отвергнута, что в Марн отправляют все принадлежности казни, и что завтра палач приедет, чтобы сговориться с ним насчет необходимых распоряжений. Мысль, что Шамар, наконец таки, умрет, успокоила г. де-Рожерэ и он был неприятно удивлен известием о его болезни. У него мелькнуло предчувствие, которое он не решился высказать.
— А, черт возьми, сейчас иду!
И, бросив все дела, он побежал в камеру анархиста. Там он стал осматривать, расспрашивать его. Шамар отвечал мало и неясно. Он был слаб, лицо его было красно и сухо, глаза блестели. Г. Лелонг де-Рожерэ взял его за руку и одной рукой щупал ему пульс, а другой достал из кармана золотые часы и ногтем открыл их крышку. Не говоря ни слова, он шестьдесят секунд глядел на стрелку:
— 132... Проклятие!
Он снова положил часы в карман, и опустил на кровать эту большую мускулистую руку, теперь бессильную, но свершившую несколько убийств.
Директор вернулся в кабинет, сильно призадумавшим. Через несколько минут доктор Шаржбеф, тюремный врач, явился на свой обычный визит, который обыкновенно ограничивал полчасиком беседы с г. Лелонг де-Рожерэ. Но в это утро директор встретил доктора с большим волнением, не предложил ему ни садиться, ни выкурить сигару. Он даже упрекнул его, что тот опоздал, и немедленно повел его к Шамару. Больной все время дрожал в лихорадочном жару. Доктор, в свою очередь, пощупал ему пульс, выслушал его; потом он послал за термометром и сам поставил его больному. Десять минут прошли в молчании. Затем доктор вынул термометр.
— Сорок и шесть десятых, — проговорил он, — гм...
Он откинул одеяло Шамара, поднял его рубашку до подбородка. Под волосами, покрывавшими его вздутый живот, виднелись пятна, красноватые круги. Доктор всюду щупал, трогал, выслушивал, мял, искал те точки, при прикосновении к которым больной глухо стонал.
— Ну, что — спросил г. де-Рожерэ сдавленным голосом, когда они вышли в коридор.
— Ну, что — повторил доктор, — надо подождать. Перенесите его в больницу, держите на диете, дайте ему грамм хинны, разделенный на два приема. Пускай ему три раза в день измеряют температуру. Я еще раз заеду вечером.
Вечером, когда Шаржбеф, действительно, заехал, в состоянии больного заметно было скорее ухудшение, чем улучшение. Доктор отложил свой диагноз до следующего дня, а так как и на следующий день продолжалось тоже неопределенное положение, то еще до следующего.
Всю ночь на Марнском дебаркадере было сильное движение, нескончаемый отлив и прилив любопытных. В буфете стояла постоянная толпа, и посетители выходили из него на набережную, собираясь главным образом вокруг рынка. Приехал фургон с гильотиной, и через какой-нибудь час весь город, узнав об этом, захотел видеть орудие казни.