Эта тюрьма — образцовое здание нового типа, похожее скорей на больницу или на фаланстер, чем на тюрьму. Архитектор сумел устроить его так, что оно представляло для своих подневольных жильцов минимум приятного и максимум гигиеничного: воздух, пространство, свет распределялись в нем по точной, рациональной системе и на основании последних данных новейшей физиологии. Камеры заключали ровно такое кубическое количество воздуха, какое необходима для нормального вдыхания взрослого человека, но это достигалось благодаря высоте потолков, которая позволяла сделать камеры тесными, т. е. неприятными, хотя и здоровыми. Стены с закругленными углами обмывались и на них висело предупреждение общества борьбы с туберкулезом не плевать на пол, чтобы избежать распространения болезни. Камеры были не темные, свет проникал через окна, довольно широкие, но расположенные очень высоко, так, чтобы взгляд заключенного не мог усладиться видом ни голубого неба, ни солнца; впрочем, для предупреждения этой опасности стекла в окнах были матовые. Дворы были достаточно велики, чтобы на прогулке заключенные мог пользоваться полезным моционом, но не на столько обширны, чтобы дать малейшую иллюзию свободы. Все это было размерено, высчитано, распределено, пригнано с самою строгою точностью: государство показывало, что, удовлетворив справедливость, оно не желало идти против гуманности.
Тот дух, который руководил постройкой, проникал и в управление тюрьмы, находившейся под начальством г. Лелонг де-Рожерэ, бывшего публициста, кавалера ордена Почетного Легиона. Г. Лелонг де-Рожерэ обладал в высшей степени чувством долга. При консервативном министерстве он подписывался: Л. де-Рожерэ, при смешанном Лелонг де-Рожерэ, при радикальном возвращался к имени своих предков и писал просто: Лелонг. Взаимодействие двух противоположных тенденций помогало директору тюрьмы с удивительным равновесием исполнять свои обязанности: одна из этих тенденций заставляла его относиться с презрительною суровостью к жильцам, которых ему поставляли судьи, другая склоняла его смягчать эту суровость разумною примесью благодушия. Благодаря этому, он с одинаковою осторожностью избегал, как немилости начальства, так и бунтов заключенных. Стоя во главе образцовой тюрьмы, г. Лелонг де-Рожерэ был образцовым директором.
Для его полного благополучия не хватало одного: в марнской тюрьме содержалось мало заключенных, и все это были самые обыденные преступники. В департаменте Сены и Ионы люди убивали, крали, поджигали ни более, ни менее и не иначе, чем в других местах. Этого было достаточно, чтобы занять время жандармов, вторую страницу фельетонов местных газет и пугливое воображение рантьеров. Этого было слишком мало для такой тюрьмы и для такого директора. По крайней мере, таково было мнение г. Лелонг де-Рожерэ: „У нас только простая „хроника“, — говорил он, — а нам нужно бы „передовую“ статью в парижской газете“.
Эту передовую статью доставил ему арест и суд над Эженом Шамаром. Г. Лелонг де-Рожерэ не сомневался, что всегда может быть на высоте данных обстоятельств, но теперь обстоятельства поднялись до него. Знаменитый парижский адвокат, в свободное время занимавший место социалистического депутата, приехал защищать обвиняемого. Журналисты пожелали посетить его в его камере и так как на основании устава не были допущены, то обратились со своими расспросами к директору. Г. Лелонг де-Рожерэ несколько гордился тем, что ему приходится заменять собой такого важного преступника. Иллюстрированные журналы поместили виды тюрьмы и портреты: Шамара — бритого, костлявого и г. де-Рожерэ — полного, с красивою, седоватою бородой, похожею на огромную вытиралку для перьев.
В приговоре Шамара определялось, что казнь будет совершена публично, на площади, в Марне. В первый раз с незапамятных времен, главному городу Сены и Ионы доводилось быть свидетелем смертной казни. На официозный запрос муниципалитет ответил, что гильотина может быть устроена на пустыре перед самой тюрьмой. Таким образом, осужденный будет избавлен от муки длинного пути к смерти, и пять тысяч человек будут иметь возможность видеть эту смерть. В ожидании этого события принимались исключительные меры: решено было усилить состав полиции и разрешить кабатчикам устроить продажу питей на открытом воздухе, как в день народного праздника. Но Шамар подал кассационную жалобу, которая была отвергнута лишь через несколько недель. Затем он подал прошение, о помиловании, которое его адвокат должен был поддержать при личном свидании с президентом республики. Потихоньку, а иногда даже и громко, обыватели Марна высказывали пожелания, чтобы эти хлопоты не увенчались успехом и не лишили их единственного кровавого зрелища, доступного странам, не знающим боя быков. Серьезные люди находили весьма важным, чтобы восторжествовала справедливость, а виноторговцы считали еще более важным, чтобы им предоставлено было хорошо поторговать в течение одной ночи.