Шамар бесстрашно шел вперед и продолжал говорить:
— Перед смертью никто не лжет. Да и к чему? Ну, что же, это правда, я был преступник, как вы называете, злодей, но клянусь вам, можете мне поверить, я сделался добрым малым, совсем безвредным. Во время болезни я забыл всю свою жизнь; я родился во второй раз, я все равно, что уже был мертвым. Белые простыни, хорошее вино, сестричка, бифштексы так за мной ухаживали, это меня совсем переделало. Я сам себя не узнавал; я был точно другой человек в той же коже. Разве вы думаете, что вас ненавидят, обкрадывают и убивают ради собственного удовольствия? Неужели вы не знаете, что это делается оттого, что у человека голодное брюхо и горе на сердце? Вы заводите тюрьмы, каторжные работы, гильотину, потому что вы боитесь. Справедливость! Как бы не так! Кабы вы были добры да справедливы, вы бы не убивали, а лечили людей. Ну, вот меня вылечили, говорю вам. И сегодня не я подлец, а вы! Не я зверь, а вы! Не я убийца, а вы, вы, вы убийцы! и трусы! Хорошо, что вы меня убиваете, когда я попал к вам в руки, потому что теперь я вас узнал, и я бы убил вас, всех бы убил...
Шамар вошел на ступеньки эшафота. Его крепко привязали к доске, которая качнулась. Когда голова его уже лежала в отверстии гильотины, он нашел силы крикнуть еще раз:
— Вы убиваете честного человека!
И он был прав.