Дорога, по которой они держали путь, была на вышине. С одной стороны открывался прекрасный вид полей и лесов. Где-то вдалеке расположилось родное село, любимый сердцу лес, там же обитали самые болезненные воспоминания. Одним из них был день свадьбы, когда она сгоряча кинула в лицо Кузьмичу ужасное роковое проклятие. Неужели смогла она одной лишь фразой перечеркнуть жизнь, дарованную Всевышним. Неужели сердце ее почернело, а душа навечно проклята.
По щеке Олимпиады скатилась слеза. Сзади подошел муж, нежно обнял ее за плечи, и словно прочитав ее мысли, сказал:
– Не переживая моя люба Ада ни о чем. Не терзай свою душу. Все равно уйду, рано или поздно.
Знала она уже тогда, что муж тяжко болен. Никто из лекарей не мог точно сказать, чем именно, но хворь быстро охватывала его тело.
Из тяжелых воспоминаний выдернул Олимпиаду почти незнакомый слабый хриплый голос:
– Ада…
Олимпиада подняла глаза, смахнула слезу. На нее смотрел Алексей Кузьмич и подзывал ее к себе.
– Коли не сон, подойди ко мне ближе, любушка.
Ада сделала несколько шагов, приблизилась к кровати. Не могла она спокойно смотреть на него, не могла видеть его осунувшееся бледное лицо. Одни лишь глаза мужа выдавали то, что он еще жив. Тело же его ничуть не походило на живое. Посеревшая рубашка едва скрывала обтянутые еще более серой кожей кости.
– Не плачь, Ада. Все равно уйду… – прошептал Алексей Кузьмич, не отводя глаз от прекрасного лица Олимпиады.
Одним лишь моментом он по-настоящему жил. Ничего не видел он вокруг: ни темной комнаты, ни завешенных окон, ни догорающих свеч. Лишь ее личико, такое любимое, такое прекрасное и живое, мерцающее неземным светом. Чувствуя, как боль снова стремительно проникает в его плоть, и минутная ясность сознания исчезает, Алексей Кузьмич пошевелил пальцами, желая снова почувствовать тепло тела жены, и сказал:
– Адушка, дай мне свою руку, – и когда Ада легонько сжала своей ладошкой его кисть, продолжил. – Ты должна знать, что милее тебя мне никого не было на свете. Не жалею я, что заставил тебя стать моей. Я горел тобой, а сейчас догораю. Не плачь по мне. Обещай, что будешь счастлива.
Алексей Кузьмич умоляюще посмотрел на Аду. Девушка, внимая каждому его слову, не смогла сдержать чувств. Закрыв глаза ладошками, она пала на колени перед его кроватью. Послышались тяжелые всхлипывания. Рука Алексея Кузьмича медленно опустилась ей на голову. Ощутив его прикосновение, девушка подняла взгляд и вместо мужа увидела перед собой уродливую старуху в черном потрепанном одеянии. Ужаснувшись, Олимпиада закричала и выбежала прочь из дома.
Бежала Олимпиада, не останавливаясь ни на минуту, от своей жизни, от всего того, что было с ней и что ждет ее впереди. Добравшись до леса, упала она ниц и почувствовала лбом холодную землю. Никогда еще она не испытывала такой душевной боли, как сейчас. Внутри ее боролись два противоположных чувства – жалость и ненависть. Ненавидела она своего мужа за то, что даже находясь перед смертным одром и зная обо всех ее грехах, он продолжал любить ее.
Река за спиной так и манила, журчала нежно, призывая раствориться навсегда в темных водах. Ветер легонько колыхал листья деревьев, шептал ей навеки отпустить свою боль, принять смерть, как избавление. Земля, как будто поднимала корни деревьев ввысь, обвивала слабое тело, приглашала кровью залить незажившие раны, плоти бренной стать частью леса.
Лишь один человек в этом мире заставлял ее жить дальше. Когда Ада вспоминала Виктора, сердце ее переставало кровоточить. Сейчас же, словно по волшебству, почувствовала Ада нежное прикосновение к своему плечу. Знала она, что в этот раз увидит перед собой милого, единственного, любимого Витеньку. Так и случилось. Опустился он на колени рядом с ней, крепко прижал к себе, поцеловал.
– Не грусти, моя голубка. Боль и печаль уйдут, верь мне.
И Олимпиада верила. Готова она была довериться ему, отдать свое тело и душу, не боясь ничего на свете. Странно, но неожиданный поток чувств, который внезапно обрушился на нее после свидания с мужем, исчез вмиг, будто и не бывало его вовсе. Ни вина, ни страдания больше не терзали ее.
***
В маленькой сельской церкви воцарилась праведная тишина. Священник, уже помолившийся на ночь, положив молитвенник на тумбочку, аккуратно сложил рясу, и отправился почивать, оставив дом Божий в одиночестве. В подсвечниках еще догорали несколько свечей, освещая лики святых каким-то дивным светом, отчего образы становились угрюмыми и даже суровыми. Стены здесь словно пропитаны были ароматом ладана и воска.
Анастасия переступила порог церквушки и приблизилась к иконе Иисуса Христа. Не могла она больше держать в себе чувства, съедавшие ее изнутри. Знала она, что не достойна просить прощения у Бога, потому как душа ее с рождения проклята. Весь женский род их должен расплачиваться нечистому за силу, которой он их одарил. Только вот не было Насте от этой силы ни счастья, ни радости. Чувствовала она беду, которая кралась за ней на цыпочках, поджидая удачного момента, чтобы нагрянуть.
