Маленькая комната с голыми стенами могла бы стать неплохим убежищем от постоянного наблюдения, если бы не камера в самом углу, под потолком. По ночам она гудела подобно рою разъяренных ос, а в невнятном шипении Эван все чаще различал голоса. Они не знали, что их слышат, но парень четко понимал, что его собираются ликвидировать. Он и так знал это, понимал, что все кончено.
Суд затянулся, а заседания постоянно откладывались. Государственный адвокат предпочитал ничего не делать с этим, лишь на редких встречах повторял, что сейчас идет громкое публичное разбирательство по делу о жестоком обращении с животными. Забавно, что за этим нелепым инфоповодом правительство пыталось скрыть дело Моррисонов. Журналисты кормили читателей и зрителе известными именами и завлекающими заголовками, ширмой скрывавшими дело, которое могло бы открыть глаза многим.
Так происходит всегда. Скандалы, новости из мира знаменитостей, очередные продукты индустрии массовых развлечений весьма удобно вспыхивали в нужные моменты.
Эван обнял себя за плечи, свернувшись калачиком на жестком матрасе, сквозь который в ребра впивались ржавые пружины. Боль необходима, чтобы оставаться в сознании, не терять нить реальности и всегда помнить об истинной сущности вещей. Парень бормотал забытые догмы идеального мирового порядка, которые люди добровольно предали и растоптали. Свобода воли, свобода совести, свобода частной жизни.
По заветам Олдоса Хаксли, истина сводила с ума.
Мир превратился в шумящий балаган, что в безумстве танцев и искусственной мишуры не замечает разверзнувшуюся на пути пропасть, что разинула оголодавший рот, дабы поглотить еще одну цивилизацию. Когда все разрушится, цикл замкнется. Пыль станет пылью, прах ляжет к праху. Тысячелетия развития схлопнутся, а мир змеей подкрадется к собственному хвосту. Уроборос.
Тяжелая дверь со скрежетом отворилась, впуская в комнату уставшего мужчину в сером костюме. В руках у адвоката была стопка желтоватых бумажек с разными печатями и подписями, которые должны были придать им важность. Эта имитация серьезности порядком надоедала Эвану.
– Заключение психиатра, – проговорил мужчина, протягивая своему подопечному файл. – С ним можно заключить сделку с прокурором. Тебе назначат принудительное лечение в психиатрической клинике.
– Я не поеду в психиатрическую клинику, – отрезал Моррисон.
– Боюсь, ты не совсем понимаешь значение слова «принудительное». Единственное, о чем мы можем договориться, – участие в экспериментальной программе частной больницы. Естественно, в таком случае коэффициент исчисление срока лечения повысится, а если результаты будут заметны раньше, можно будет рассмотреть вопрос о назначении комиссии по освобождению.
– Экспериментальная программа? – фыркнул Эван. – Как в восьмидесятые?
– Нет. Как твой единственный законны представитель я ознакомился с планом лечения и подписал информированное согласие.
– Мое согласие же никому не нужно, – протянул парень. – У меня нет прав. Ты получил бумажку, где так говорится.
– Таков порядок, – согласно кивнул мужчина. – Но предупредить тебя я должен был, так обязывает адвокатская этика.
Эван рассмеялся. Сам того не осознавая, он внезапно оказался в самом центре безумия, где люди искренне верили, что один чертов документ вполне может лишить человека всех прав, превратив его в глазах правопорядка в несмышленое дитя или, того хуже, домашнего питомца. Вот так просто одна подпись разделила жизнь на «до» и «после».
– Я никуда не поеду, – произнес парень. – Никуда.
Он знал, что этот вялый протест не сработает, потому что отныне он безгласый, никчемный маргинал. Таким его видят все вокруг, не желая смахнуть с глаз пелену обмана и вглядеться в саму суть событий. Эван твердо решил, что жить так не хочет. С этого момента он стал живым трупом, что топчет землю в ожидании конца. Пусть физически он был еще в этой чертовой камере, в мыслях он давно воссоединился с семьей в настоящем мире, где абсурд не правит балом.
Ласточки не могут взлетать с земли.
Размах их крыльев очень большой, но лапки слишком коротки. Этим птицам было предначертано всегда летать, наслаждаясь свободой ветра и вязким воздухом, пропитанным предвкушением дождя, однако соприкосновение с землей всегда означало конец. Права на ошибку нет.
Сильвия была ласточкой. Не буквально, но чувствовала себя она именно так: обреченно, безнадежно и гадко. Она могла лишь непонимающе поднимать голову вверх, наблюдая за достижениями своих знакомых, оглядываться назад на собственные мимолетные моменты успеха и торжества, но впереди ее ждала лишь грязь и угрюмость рутины, что самым болезненным ядом отравляли тело. Да, Сильвия могла чувствовать эту тягостную боль физически. Она будто соткала плотный кокон из собственных страданий и медленно угасала от удушья.