Девушка равнодушно провела пальцами по остывшей воде, а затем подхватила с крышки унитаза старое лезвие, вытащенное из розовой точилки для карандашей. Ее история не должна была так завершиться, но, пожалуй, это был конец. Бесславный, банальный и приторный последний аккорд перед всеобъемлющей тишиной.
Одно простое движение, рука не дрогнула, а в голове не было ничего, кроме моментального облегчения и предвкушения скорого конца всем мукам и проблемам. Боль отошла на второй план, но перед этим вылилась предательским всхлипом, стекшим с губ. От жара становилось плохо, тошнота подступала к самому горло, однако Сильвия должна была закончить. Всю жизнь она бросала дела на половине пути: художественная школа, кружок поэзии, отношения с хорошим парнем, университетскую программу искусств, дурацкие фильмы и скучные посредственные книги, так что если единственной вещью, которую она завершит, будет ее жизнь – пусть так.
***
Первое утро с того дня, когда Сильвия должна была умереть, далось нелегко. Глаза резал свет, а тело болело от капельниц. На руках виднелись уродливые швы, будто маленькой девочки впервые в жизни дали иглу и нитки, чтобы починить порванную игрушку. Девушка непонимающе приподнялась, игнорируя волну боли. За окном струился свет, мягко обнимавший летнюю листву и ранних пташек, выглядывавших из зеленой завесы, миру было совершенно плевать, что чья-то жизнь чуть было не оборвалась. Точка в конце предложения – вовсе не окончание книги.
Сильвия заплакала. Но слезы ее лились вовсе не от красоты или счастья, а от тяжкого осознания, что она не смогла преуспеть даже в собственной смерти. У девушки не было ни плана, ни какого-либо представления о том, как сложится жизнь дальше, ведь у себя в голове она уже поставила точку и прикладывала все усилия лишь для того, чтобы перед знаменательным днем все было готово: прощальные письма написаны, ценные вещи раздарены, а рукописи отправлены в издательства, ведь, быть может, поэта действительно легче любить после смерти.
***
Кирли Стивенсон заполняла налоговую декларацию, умостившись на старом деревянном стуле, застеленном пледом из Таргета. На краю стола дымился отвратительно горький кофе, а из динамиков телефона раздавалась давно приевшаяся песня, так напоминавшая о молодости. Вся эта рутина помогала избавиться от насущных проблем и тревожного предвкушения. Послышался звон ключа в замочной скважине, дверь отворилась.
Кирли, плотно закутавшись с шерстяной кардиган, недовольно смотрела на собственную дочь, принесшую с собой резкий больничный запах. Сильвия молча бросила на стол счета и хотела уже направиться в комнату, чтобы ненароком не нарваться на разговор, к которому не была готова. Лишь мельком взглянув на осунувшееся лицо женщины, она поняла, что сейчас лучшим решением будет уйти. Глаза матери казались стеклянными, а тонкая кожа, стянутая от слез, покрылась паутиной морщин. Тусклые грязные волосы мама завязала в пучок еще несколько дней назад, так что сейчас сальные пряди спадали прямо на бледное лицо.
Сильвия так старалась отделаться от этого образа, что сменила имя и фамилию, лишь бы выбраться из болота нищеты и моральной бедности, однако это всегда было в ней. Как бы далеко она не бежала, сдвинуться с места не удавалось. Ее родная фамилия, Стивенсон, такая до ужаса банальная и липучая, никак не хотела исчезать, оставаясь неприкосновенной частью истории.
– Не потрудишься объяснить? – холодно спросила Кирли, лениво разглядывая бумаги. – Пятьсот долларов за вызов скорой помощи, двести долларов за капельницы, тысяча сто пятьдесят за наложение швов и шестьсот за стационар. Ты это оплатишь?
– Оплачу, – пробормотала Сильвия, прикусывая кончик языка. – Тебе было бы проще, если бы скорую ты не вызывала. Зачем тогда?
– Тебя, дурочку, спасала. Зря?
– Зря, – угрюмо бросила Сильвия, открывая дверь в комнату.
Девушка замерла, увидев перед собой ужасающую картину: ворох белых листов усеял пол, ноутбука на привычном месте не было, а на кровати лежал аккуратный конверт. Сильвия узнала его. Узнала, потому что разглядывала его долгие часы перед тем, как решиться наконец пойти в ванну. В адресно строке значилось издательство, отказавшееся от публикации ее стихотворений из-за внезапно начатой процедуры банкротства. Это был последний шанс для нее, для ее творчества. Ноги резко подкосились, а колени с грохотом ударились о пол. Глаза застилала пелена колючих слез, капавших на руки. Сильвия тяжело втянула в себя воздух, но этого оказалось недостаточно: легкие горели, а горло болезненно сжалось.
– Что опять?
В проеме появилась фигура матери. Она тяжело вздохнула и оперлась плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди.
– Ты умереть из-за этого отказа решила? Я давно тебе говорила найти работу, закончить университет, но ты так не можешь, не можешь по-нормальному. Тратишь время и деньги на бесполезную ерунду…
– Хва-атит! – резко воскликнула девушка, заикаясь от накатывающей истерики.