Это была мама. Она спрашивала, куда вы пропали, учитывая, что стрелки часов уже показывали половину второго, а вы еще не появлялись. Ты на ходу придумал отговорку, что вы с Сельваджей пообедаете в каком-нибудь местечке. Право слово, не было причины волноваться. Сказав это, ты без стеснения прервал связь и отключил телофон.
От досады у тебя все сжалось внутри, опять, как всегда, кто-то прерывает вас на самом важном месте. К счастью, Сельваджа была чудодейственным бальзамом, и теперь она делала тебе успокоительный массаж спины, поднимаясь вверх до линии плеч и спускаясь вниз до поясницы, а ты едва сдерживался, чтобы не дрожать и не вздыхать от удовольствия.
Она положила голову в выемку на твоем плече, и ты снова обнял ее. Вы повернулись под простынями, так что почти раскрылись — не то чтобы вас это сильно беспокоило, ведь теперь ваши тела были вам знакомы до мелочей — она села на тебя верхом, практически на лобок.
— Ты знаешь, что такая позиция может быть опасной? — провоцировал ты ее, заставляя смеяться, в то время как сам ласкал ее грудь и шею, не отрывая взгляда от ее лица.
— Ты не опасен, — сказала она. — Ты слишком устал, чтобы заниматься этим снова. — И она хлопнула тебя ладонью по груди.
— Ты действительно так думаешь? — Ты принял вызов и привлек ее к себе, чтобы поцеловать. — На твоем месте я не был бы так уверен.
Осязая ее, тебя снова охватило желание, которые надо было тут же, немедленно удовлетворить, иначе оно убило бы тебя. Она отрицательно покачала головой, но, когда она поняла, что ты говорил серьезно, посмотрела на тебя с удивлением и, вступив в самую приятную из всех видов борьбы, позволила тебе под конец продемонстрировать, насколько ты еще был опасен.
Около половины седьмого ты нехотя поднялся с кровати, прекрасно сознавая, как болезненно разрывать заклинание, которое связывало тебя с ней.
Остаток дня. Тебе не оставалось ничего другого, как провести его в муках разлуки, до тех пор пока вы опять не встретитесь во вновь созданном мире, населенном только вами двумя.
Вы вернулись домой к самому ужину. Тебе казалось, что под взглядами ваших родителей невидимая нить, связывавшая вас, немедленно порвется, треснет, лопнет, как слишком сильно натянутая струна.
В присутствии родителей Сельваджа, казалось, не обращала на тебя внимания, хотя всего какое-то мгновение назад, перед тем как переступить порог отчего дома, все ее внимание было сконцентрировано на тебе, ты был центром ее нового мироздания. Теперь же она как ни в чем не бывало накрывала на стол и болтала с мамой, рассказывая о вашей придуманной прогулке по Вероне. Несколько раз ты бросал ей многозначительные взгляды, она не замечала их, более того, тебе даже показалось, что ее раздражало твое ненужное откровение.
За ужином ты попытался найти под столом ее ноги, как делал это много раз в прошлом, но не нашел, потому что она скрестила их под стулом. Было ясно, она не хотела, чтобы ей досаждали. Ты подумал, что это поведение логично, вероятно, она предпочитала побыть наедине немного, собраться с мыслями.
Она поднялась в свою комнату сразу же после ужина, а ты подождал необходимое время, чтобы родители заснули глубоким сном, прежде чем подняться на второй этаж. Ты тихо постучал в дверь ее комнаты, не постучал даже, а поскреб.
Но она не ответила.
Вероятно, ночь не сделала для Сельваджи исключение, и утро, как говорится, оказалось мудрее. На следующий день она показалась тебе куда менее сконфуженной, чем накануне. Напротив, она излучала позитивную энергию благоволения ко всем и вся, что не преминула сразу же тебе продемонстрировать.
Вы только что завершили ваше четвертое совокупление за два дня в квартире на улице Амфитеатра и решили немного отдохнуть, бок о бок, в тишине, погрузившись каждый в свои личные размышления, и все же объединенные одной неистовой связью. В то утро вы встретились, как два изголодавшихся любовника. На плечах твоих горели следы от ее ногтей, и ниже по спине, не будем уточнять, где именно.
Вы решили оставить жалюзи закрытыми, экспериментируя, до какой степени в темноте можно лучше распознать профиль любимого человека и смаковать его аромат. Тебе всегда нравилось делать это именно таким образом, потому что потемки навевали тайну, какую-то торжественность, и слова любви, которые ты шептал сестре, казалось — нет, ты только послушай — имели больше смысла.
