Обычно ты был куда молчаливее. Даже тогда, когда девушка нравилась тебе до смерти, ты ни в чем ей не признавался. Но с Сельваджей все обстояло иначе. Рядом с ней тебе нравилось время от времени наполнять атмосферу словами. Иногда ты боялся, что мгновения, проведенные с нею, могут показаться напрасными, пустыми, если не говорить ей о любви, о том, что прикосновение ее волос к спине, пока она покусывала тебя в шею, сводило тебя с ума, о том, что ее красота была подобна красоте античной богини. Наверное, Сельваджа воспринимала твои комплименты лишь как словесную прелюдию к эротической игре, не очень интеллектуальной и вовсе не обязательно возбуждающей. В некоторые моменты ты определенно перебарщивал, хотя бродить в дебрях нелепой юношеской поэзии сподвигала тебя любовь.
Что до остального, бывали моменты, кода Сельваджа сама направляла тебя по пути исследования ее тела, а в другой раз, напротив, не придавала твоим потугам никакого значения — просто овладевала твоим ртом, изнуряя поцелуями, и ты подозревал, что делала она это только для того, чтобы ты заткнулся.
Да. Ты это всегда знал.
Когда же все заканчивалось, Сельваджа вставала с кровати, начинала одеваться, и вместе вы возвращались к повседневной реальности. Она, казалось, отрывалась от тебя не только физически, но и чувственно. Вдруг она начинала вести себя так, будто тебя не существовало, она игнорировала тебя, а если ты пытался приблизиться, то отстранялась. Казалось, что какая-то неизвестная алхимия связывала вас в моменты интимной близости, а в остальное время ей на смену приходило это странное равнодушие.
— Зачем ты меня мучишь? — спросил ты ее в то второе утро, проведенное в квартире на улице Амфитеатра.
Она бегло взглянула на тебя, прежде чем погладить по щеке. Ты поцеловал ее руку и сказал:
— Почему, когда мы вне этого дома, ты не замечаешь меня или отталкиваешь? Ты не хочешь, чтобы я был с тобой за стенами этой комнаты?
Она помолчала, прежде чем ответить тебе. Может быть, под покровом этого молчания она соглашалась, что это правда.
— Джонни, я никогда не говорила, что люблю тебя, — наконец произнесла она тоном, не терпящим возражений, даже без намека на раскаяние.
Она просто смотрела тебе в глаза и улыбалась, качая головой, будто говорила, что, в сущности, просто приятно проводила с тобой время.
Стоп. Значит, вот как. Она заставила тебя думать, что принадлежала только тебе, а сама обманывала тебя. Может быть, про себя она даже смеялась над твоей наивностью.
Ты был разбит. Уничтожен. Неподвижен.
— То есть как не любишь? — выдавил ты наконец вполголоса, боясь, что высокие тона могут спровоцировать непредсказуемую, даже катастрофическую реакцию. Теперь, когда ты балансировал на лезвии ножа, все могло произойти. — Ты хочешь сказать, что тебе нет дела до меня? Что я всего лишь бедолага, который спит с тобой? — твой голос дрожал. «Я, — кричал ты про себя, — нужен тебе только, чтобы заниматься сексом? Я для тебя что-то вроде игрушки?»
А она сказала:
— Ну, скажем, что ты мое полезное и очень приятное времяпрепровождение.
Она встала и начала одеваться, не беспокоясь о том, что только что жестоко ранила тебя.
— Как же так, Сельваджа! А Мальчезине, а тот вечер, когла мы спали в палатке, и все остальное, все, что мы пережили вместе, — это ничего не значит для тебя? Какой смысл тогда в твоих ласках, в этих «Джонни, я люблю тебя», «Джонни, я так одинока», «Джонни, мне хорошо только с тобой»?
Она ничего не сказала и не объяснила, если вообще что-то надо было объяснять после такого кораблекрушения. Тогда ты тоже замолчал, тем более что не знал, что еще сказать. Сельваджа глубокомысленно посмотрела тебе в глаза, и тогда ты опередил ее, ты спросил:
— Это правда?
— Да, — ответила она тихо. — Это так, потому что у меня здесь никого нет, кроме тебя.
— То есть у тебя не было никого другого под рукой, чтобы трахаться! — закричал ты, пытаясь унизить ее.
Ты вскочил, быстро оделся и, не глядя на нее, убежал прочь из этой комнаты и из этого проклятого дома. Перепрыгивая через ступеньки, ты слетел вниз по лестнице и в отчаянии выскочил на тротуар улицы Амфитеатра.
Остаток дня ты провел в бассейне. Всю
То, что произошло, ты воспринимал как личное оскорбление. Была задета твоя гордость. Ты не знал, что больше ранило тебя: быть обманутым человеком, которого ты любил больше жизни, или сознание того, что она, будучи твоей сестрой, была последним человеком, которому позволительно было бы так обвести тебя вокруг пальца. Она, которой ты доверял всецело, которая, как ты думал, поддержала бы тебя в трудную минуту, которой ты надеялся поверять свои самые сокровенные мысли и сомнения! Все ложь! То, что у вас были общие черты, еще не означало, что она была честна с тобой, как ты был с ней!
