Подруги не вспоминали о том, что произошло в ту ночь, – к чему? Однажды Эли заговорила на эту тему, но тут же пожалела об этом.
– Слушай, ты вообще как? Ну после того, что тогда случилось?..
Кейт уставилась на нее расширенными холодными глазами.
– Я не желаю об этом говорить.
– Конечно-конечно, извини, – смутилась Эли и заговорила о другом, пряча глаза, чтобы Кейт не увидела, что она заметила ее румянец.
– Ничего. – В голосе Кейт послышалась теплота, будто она смягчилась. Закончила она так тихо, что Эли пришлось напрячь слух: – Я просто не могу об этом говорить.
Но и без разговоров было понятно, что Кейт по-прежнему живет прошлым: затаенная боль никуда не делась и возвращалась, когда Кейт рассталась с Алистером, когда подолгу жила одна, когда металась между короткими, ни к чему не ведущими связями.
Пусть это случилось больше двадцати лет назад, но изнасилование совершенно изменило Холли. Сделало ее Кейт. Послужило катализатором блестящей карьеры уголовного адвоката, предпочитавшего выступать на стороне обвинения. Эли это чувствовала, пусть подруга и не признавалась в этом.
Могло ли случиться так, что старая боль пересилила профессиональную объективность? Возможно ли – чисто теоретически, – что Кейт изнасиловал Джеймс Уайтхаус и теперь она преследует его на почве личной неприязни? Пока Эли знала только, что двадцать четыре года назад Кейт была знакома с девушкой, впоследствии ставшей женой обвиняемого. Раз она об этом умолчала, значит, есть какая-то причина. Вопрос без ответа не давал покоя, как укус насекомого. Эли знала: нельзя расчесывать зудящее место, но чем больше она старалась об этом не думать, тем большее смятение росло в ее душе. Так, ну-ка, понемногу, не спеша: Джеймс крутил амуры с Софи, которая занималась с тьютором вместе с Холли. Значит, Джеймс мог знать Холли – в Оксфорде они точно учились в один и тот же год. Но только на этом основании его невозможно обвинить в изнасиловании Холли!
Эли вышла из уборной, оставив там фотографию молоденьких доверчивых студенток, и постаралась успокоиться. Она поставила чайник и, чтобы чем-то себя занять, заварила еще чая. Теоретически не исключено, что Кейт не стала упоминать давнего знакомства с подсудимым из-за той мрачной, позорной истории. Она ни разу не назвала имя насильника, и упорное желание сохранить это в тайне теперь вполне объяснимо. Но Кейт может быть жесткой, упорной и безжалостной, и если – только если – изнасиловал ее все же Джеймс Уайтхаус, она способна стереть его с лица земли, и ее будет мало волновать, раскаивается он в старых грехах или нет.
Но как же бедняжка Литтон, обвиняющая его в новом изнасиловании, если Кейт думает не об обстоятельствах дела, а совсем о другом? На суде всю жизнь этой Оливии вывернут наизнанку, растерзают ее на части! Эли глубоко вздохнула. Кейт, организованная, дисциплинированная Кейт не пойдет на поводу у эмоций. Она направит давно копившийся гнев в нужное русло и выиграет процесс.
А что ждет Софи? У Эли сжалось сердце. Бедная женщина. Она не просто какая-то недалекая мажорка, а давняя знакомая, чем-то похожая на саму Эли, – и такой чудовищный удар!.. Интересно, каково было жить и спать с Уайтхаусом? Эли помнила, как Софи со всех ног бежала через привратницкую на свидание и заливалась нежно-розовым румянцем, упоминая «своего бойфренда». Теперь его судят в Олд-Бейли, а она не приходит на заседания. Неужели подозревает, что он совершал такое и раньше? Даже если она сомневается в порядочности своего мужа, ей сейчас надо молиться, чтобы его оправдали.
Эли подумала о своей любимой подруге. Если Кейт проиграет дело, она не только погубит свою карьеру, но и упустит возможность отомстить своему насильнику, сломать ему жизнь, как он едва не сломал жизнь ей.
Если Уайтхаус уйдет из зала суда оправданным, его новая жертва будет просто раздавлена, однако такой исход может кое-как склеить пошатнувшийся мирок Софи. Но как это отразится на Кейт?..
Кейт
Он почти не изменился за столько лет. Более того, он не только не состарился, но и сделался еще красивее. Есть такие мужчины, которые, подобно сыру или красному вину, с возрастом становятся только лучше. Морщинки у глаз и легкая седина на висках добавляли солидности, подбородок стал тверже и казался решительнее. Уайтхаусу вполне удался хитрый трюк выглядеть моложавым, но умудренным жизнью.
Фигура у него осталась, как у юноши: все тот же торс спортсмена, широкие плечи, рельефный пресс – видимо, от вестминстерских ланчей брюшко не растет, или Уайтхаус сгоняет жирок упражнениями. Хотя он активно участвовал в дебошах «либертенов», мне казалось, что на самом деле он на них не похож. Член элитной команда гребцов, сумевший стать первым, политик, который меньше чем за пять лет после избрания в парламент сел в кресло заместителя министра, сделав перед этим впечатляющую карьеру в совершенно иной области, – такой человек знает, что такое жесткий самоконтроль и дисциплина.
