Входя в зал суда, я едва удостаиваю его взглядом: меньше всего мне сейчас нужен прямой контакт. Страх, что он каким-то образом меня узнает, еще не прошел, пусть я и переделала себя столь радикально. Даже профиль стал другим: свой нос я не любила еще до того, как Джеймс Уайтхаус нагнулся и поцеловал его кончик, но после этого стала просто брезговать им. Опытный хирург сделал его классически прямым, и теперь даже я не узнаю в зеркале прежнюю простушку, а чтобы под париком и мантией разглядеть во мне Холли, нужна нечеловеческая зоркость.
Однако быстро выяснилось, что подсудимый воспринимает меня только как Кейт Вудкрофт, королевского адвоката, и глубоко сидящий страх отступил. Я убедилась, что он конечно же меня не узнает: вспомнить меня невозможно, плюс я осталась для него анонимной студенткой – Полли или Молли, как он тогда сказал. Наша встреча была для него лишь очередной зарубкой на кроватном столбике. Я стала одной из многих побед, которую он записал на свой счет, если не забыл.
Я глубоко дышу: неожиданно сильно забилось сердце. Меня вдруг охватило иррациональное возмущение: да как он смел забыть и даже не понять всю глубину вреда, походя нанесенного мне? С каждым звериным толчком он разрушал мою веру в то, что мир населен в основном порядочными людьми. Боль внизу прошла быстро, тошнота от противозачаточной таблетки, принятой утром, длилась всего один день, но вот память об изнасиловании – о задранной юбке, об обжигающем жаре его губ, о фразе, которую он произнес, – эта жгучая горечь не уходила. Мне казалось, я давно с ней справилась, но едва Брайан передал мне документы по делу, как воспоминания сразу ожили.
Я перелистывала свои записи, стараясь представить, что подсудимый думает обо мне – женщине с острым лицом и в парике. Я не знаю, смотрит ли он на меня с интересом, потому что у меня нет причин смотреть на него: один из парадоксов заключается в том, что Уайтхауса, несмотря на большой объем доказательств его вины и его роль подсудимого, можно игнорировать. Мы, адвокаты обвинения и защиты, не один час будем слушать свидетелей, излагающих свою версию событий, и даже головы не повернем к Уайтхаусу. Его вообще можно не допрашивать, хотя, конечно, Анджела своего не упустит: безумием было бы не вызвать его для дачи показаний. Но пока у нас есть другие свидетели, к которым и приковано основное внимание.
Первой заслушают Китти Леджер, подругу Оливии и сотрудницу центрального офиса партии консерваторов. Это Китти разговаривала с «Дейли мейл», когда репортеры впервые вышли на Оливию в связи со слухами об интрижке. Что бы ни утверждала Анджела Риган и ни думал Джеймс Уайтхаус, Оливия не звонила в таблоиды, а лишь разрешила Китти отвечать на звонки репортеров, пронюхавших о служебном романе. За это Анджела Риган обрушит на Китти шквал критики – а также за то, что Леджер убедила Оливию заявить в полицию. Моя задача – доказать, что у Китти нет личной антипатии к нашему влиятельному импозантному политику, близкому другу премьер-министра и члену партии тори, которого Китти как сотрудница отдела предвыборных кампаний должна, по здравом размышлении, всячески поддерживать. Так почему же она помогала ковать цепь событий, которая в итоге притащила Уайтхауса на скамью подсудимых в Олд-Бейли? Китти Леджер могла это сделать только в одном случае: если она была убеждена, что это правильно с точки зрения морали.
Она хороший свидетель – это видно сразу, как только Леджер поднимается на свидетельское место. Плотная брюнетка около тридцати, со строгим каре, в скромном темно-синем платье, непробиваемо спокойная. Леджер легко представить директрисой школы или главной медсестрой реанимационного отделения – ее, как говорится, не сдвинуть. Такая слегка начальственная подруга, которая никогда не поставит себя в щекотливое положение и сумеет поступить грамотно, если туго придется другим. Такие женщины автоматически берут на себя командование в критических ситуациях.
Я смотрю на нее и вижу – пусть даже кому-то Китти Леджер покажется скучноватой, – что у нее есть четкие моральные принципы, ощущение того, что хорошо и что дурно, практикуемое с детства, когда воскресенья начинались с посещения церковной службы. На шее у нее маленький бриллиантовый крестик, так что, пожалуй, я не ошибаюсь. Вряд ли Китти Леджер знавала в жизни серьезные потрясения, но если другую женщину глубоко оскорбили, Китти сделает все, чтобы это исправить.
Она отвечает уверенно и четко, назвав свое имя и подтвердив дружбу с Оливией. Я еще раз повторила для присутствующих, что подруга впервые позвонила ей на следующий день после инцидента в лифте.
– Можете описать, какой она была?
– Расстроенной, плачущей. Обычно она философски относится к неприятностям – вернее, относилась до их разрыва с Уайтхаусом, но в тот день она очень страдала.
Мы уже выяснили, что это было за неделю до того, как Китти разговаривала с «Дейли мейл», подтвердив ходившие слухи. Я задала вопрос: Оливия разрешила ей это сделать, потому что искала мести?
– Нет. Она была возмущена его поведением.
