Краем глаза я увидела, как Анджела что-то отметила у себя в записях.
– Она считала, что ею просто-напросто воспользовались, но при этом винила и себя за то, что он с ней сделал, причем не меньше, чем Уайтхауса. Она сказала, что чувствует себя грязной, будто все произошедшее – ее вина.
Далее свидетельница сказала, что расспросила подругу о случившемся. Я представила, как Китти Леджер, с расширившимися от ужаса карими глазами, обнимает подругу за плечи, как сильная старшая сестра, и в ее голосе слышится то безмерный гнев на насильника, то мягкое сочувствие к жертве.
– Кто впервые заговорил об изнасиловании? – Это нужно разъяснить прямо и недвусмысленно.
– Я. – Китти не собирается оправдываться: голова у нее высоко поднята, плечи расправлены. – Когда Оливия рассказала, как он разорвал ее трусики, показала мне свой синяк и повторила, что он ей сказал… – Китти еле сдерживала отвращение. – Я спросила: «Ты вообще понимаешь, как называется то, что он с тобой сделал?» Оливия кивнула и заплакала. Говорить она не могла.
– Поэтому вы…
– Да. – По залу ощутимо пробежало волнение. – Я так и сказала: «Он тебя изнасиловал. Ты несколько раз повторила, что не хочешь этого, а он и ухом не повел. Это изнасилование».
– И что случилось после ваших слов?
– Оливия долго плакала, потом сказала: она надеялась, он ее любит. Ей просто не верилось, что он с ней такое сделал. «Это не укладывается в голове даже у меня, – сказала я, – но Джеймс Уайтхаус действительно надругался над тобой».
– Вы обсуждали, какие шаги теперь предпринимать и предпринимать ли вообще?
– Я предложила ей обратиться в полицию. Сперва Оливия очень не хотела этого делать. Мне кажется, ей хотелось, чтобы все как-нибудь само собой устроилось. Она ничего не делала больше двух недель.
– Это было в понедельник, тридцать первого октября, через девять дней после того, как история появилась в газетах?
– Да, – не смущаясь, ответила Китти. – Я поговорила с репортером, только когда они начали звонить Оливии по поводу служебного романа, и подтвердила, что между ними действительно был роман, но ничего больше не прибавила.
– Если я не ошибаюсь, в газетах писали, что «друг» Оливии заявил: «Он отвратительно с ней обошелся. Она любила его, а он злоупотребил ее доверием». «Друг» – это вы?
– Да.
– Что вы имели в виду, сказав «он злоупотребил ее доверием»?
– Что он ее унизил, недостойно с ней обошелся. Я не намекала на изнасилование или на физическое насилие. Оливия очень беспокоилась, чтобы я ничего такого не сказала, а юридически я не имела на это права. Мне кажется, она еще надеялась, что он извинится и они наладят отношения.
– Наладят отношения? – Я подняла бровь. Сейчас нужно на корню подавить возможное заявление защиты, что Оливия, ловко манипулируя подругой, слила через Китти информацию таблоидам в надежде подтолкнуть Уайтхауса к примирению.
– Ну не так, чтобы они снова сошлись, но хотя бы чтобы смогли работать вместе. Оливия считала невозможным продолжать работать с Уайтхаусом после того, что он сделал.
– Но извинений она не дождалась?
– Нет. Уайтхаус пришел в ярость из-за того, что история попала в газеты, усмотрев в этом некую женскую месть. Он перестал отвечать на ее звонки и замечать ее при встречах. И до Оливии наконец дошло, что он не собирается извиняться. Он вообще не считал, что сделал что-то плохое. Ей понадобилось время осознать, что произошло, и принять тот факт, что вопрос сам собой не рассосется. И тогда она обратилась в полицию.
Анджела собиралась разделаться с Китти Леджер быстро и жестко, еще безапелляционнее, чем с Оливией. Допрос напоминал разминку бойцов-тяжеловесов, когда один молотит другого отнюдь не скользящими ударами. Даже осанка адвокатессы изменилась: плечи стали тверже, грудь слегка выгнута вперед. «А ну, кто кого? – говорила эта поза. – Нам с тобой не занимать уверенности в себе. Ни ты, ни я не станем мириться с недооценкой, давай-ка сразимся за свое понимание истины».
В изложении Анджелы Китти Леджер получалась расчетливой ханжой, не одобрявшей романа Оливии с женатым мужчиной и решившей его наказать. Добропорядочной подругой, затаившей злобу на помощника министра – «рокового красавца», по словам самой Леджер, – который ее в упор не замечал, да и с какой бы стати? Именно эта молодая женщина заговорила об изнасиловании, впервые произнеся это отвратительное слово, она попыталась очернить политика в газетах («Злоупотребил доверием – читай, изнасиловал!») и не отставала от своей расстроенной подруги, пока через две недели та не дрогнула под ее давлением и не пошла в полицию.
