Ей не хватило бы слов объяснить – ведь причин для сомнения не было, поэтому она поступила как обычно: поддалась силе личности мужа и его настроению и подавила сумятицу в мыслях.
Дети, конечно, были в восторге: они бросились к отцу, едва Кристина открыла дверь. Джеймс быстро прошел мимо поджидавших фотографов, отказав вежливо, но решительно: «Я сказал все, что нужно было сказать. Теперь я хочу побыть с семьей». Личико Финна светилось радостью. Эмили держалась немного настороженно, потому что у нее имелось отдаленное представление о том, что произошло. Не о сути обвинения, конечно (об этом они умолчали – сказали только, что неадекватная леди напридумывала всякой всячины о папе), а лишь о том, что ее любимый папа был под судом.
Софи смотрела, как Джеймс прижимает к себе детей, будто от этого зависит его жизнь: глаза плотно зажмурены, голова покоится между двух пушистых мягких макушек. Она сглотнула, стараясь сдвинуть твердый комок, который прочно устроился в ее горле, и не расплакаться в надежных стенах родного дома. Дети не должны видеть ее расстроенной. Они не поймут, что это не только слезы облегчения, но и страх перед неведомым, которое придет в свой день и час.
Джеймс посмотрел на Софи поверх головки Эмили и улыбнулся. В его взгляде читалась одна только любовь, и Софи машинально улыбнулась в ответ. Это Джеймс в своей лучшей ипостаси – любящий отец и муж, для которого счастье семьи превыше всего, Джеймс, которым он всегда хотел быть. Одна проблема: его личность слишком многогранна, он слишком сложен, противоречив и эгоистичен, чтобы всегда оставаться таким, как сейчас, – сразу подоспеют Джеймс-политик и Джеймс-донжуан.
– Мам, а ты будешь обниматься? – Финн, более открытый, чем сестра, более любящий и нежный, поворачивается, чтобы втянуть маму в групповые объятия. За последнюю неделю он растерял новообретенную взрослость, и его ребячливость свидетельствует, как сильно ему надо, чтобы папа с мамой были вместе. Софи позволяет сынишке даже не подвести, а подтащить себя. Финн крепко обнимает ее за талию, Эмили за спину, а Джеймс целует в голову.
– Все дома. Вся семья в сборе. – Эмили ищет способы снова воссоздать их мир. Для нее существует только черное и белое, и никаких возражений.
– Все дома, и все снова вместе, – соглашается Джеймс.
«Ох, если бы все было так просто!» – думает Софи. Одновременно у нее мелькает мысль: остановись, мгновенье. Теперь дети не увидят, как их отца объявят насильником и отправят за решетку, не испытают сиротства при живом отце, а в будущем – позора.
«Больше мне ничего и не надо», – думает она, наслаждаясь общим теплом и обнимающими ее детскими ручонками. Однако в ней растет беспокойство, Софи не может отмахнуться от кое-каких вопросов, а вместе с ними – и от желания оттолкнуть мужа, чтобы ее обнимали только дети.
В ту же ночь, уложив Эм и Финна, она рискнула завести этот разговор. Она даже и не собиралась – пила себе тихонько шампанское, которое Джеймс открыл, чтобы отметить радостное событие. Благодарность за счастливый исход брала в ней верх над воодушевлением и немного омрачилась усталостью: напряжение последних месяцев порядком подточило силы Софии. Так несколько дней болят мышцы после марафона или азартного гребного соревнования.
Джеймс по-прежнему в эйфории: принимает звонки с поздравлениями, уже договорился о частной встрече с Томом: все страшно засекречено, на Даунинг-стрит его проведут тайно. Он ходит по комнате, останавливается, подхватывает жену на руки и кружит, наконец с размаху усаживается на кровать, разливает оставшееся шампанское в два узких бокала и, радостный, тянется к Софи с поцелуем.
Сама нежность, он обнимает жену и начинает расстегивать ее блузку, зарываясь носом в шею, что Софи вообще-то очень любит. Однако теперь это ассоциируется у нее с другой женщиной. Она отвечает на поцелуи сжатым ртом, после чего высвобождается из его объятий и отодвигается.
– Что случилось? – На красивом лице мужа вопрос и недоумение, и Софи, почти смягчившись, вновь прижимается к нему, приказывая себе не усугублять положение. Но наступил момент истины, и если она промолчит, неотвязные вопросы будут разъедать их брак, как ржавчина, появившаяся на кашпо, которые Кристина оставила под дождем.
– Видишь ли, я не знаю, как это поделикатнее сформулировать…
– Что? – Джеймс сморщился от напряжения. Может, решил, что Софи хочет от него уйти?
– Мне нужно точно знать, что произошло. Я все время думаю, что же случилось в лифте.
– Как? – говорит он. – Ты же знаешь, что там произошло. Я совсем недавно давал показания в суде и рассказал всю правду.
– Я слышала, что ты рассказал в суде… – Софи обернулась и посмотрела Джеймсу в лицо. Спустив ноги на пол, плотно обхватила себя за локти и ритмично покачивалась. – Мне нужно знать, как все было на самом деле. Неужели так, как ты рассказал?
