Это именно то, что я хочу выкрикнуть и буду громко повторять снова и снова, закрывшись в своей ванной комнате, но сейчас я молчу и лишь слегка киваю в знак принятия вердикта – едва заметным угрюмым движением, будто уже сдала дело в архив.
Сидящая рядом Анджела поворачивается ко мне, уже не сдерживая улыбки. Хороший результат. Я вижу ее рот. Мое лицо окаменело, точно маска. Я остаюсь спокойной и профессиональной, но в душе все ревет и бушует.
Софи
Джеймс ликовал. Софи чувствовала исходившую от него эманацию возбуждения – здоровую, сексуальную, заразительную, будто он снова молодой человек на пике физической и интеллектуальной формы, как в те времена, когда их команда выигрывала ежегодную регату, или когда Джеймс перелезал через стену колледжа, чтобы устроить Софи ночной сюрприз, и занимался с ней любовью до двух часов ночи, а в шесть утра бежал на тренировку, или когда он до последнего тянул с подготовкой к экзаменам, но потом умудрялся все сдать, или когда получил место в парламенте с грандиозным преимуществом, поставив в тупик аналитиков, или когда требовал к себе повышенного внимания у школы Эм и Финна, в Вестминстере и даже в суде.
– Дорогая… – Он разгорячен, его поцелуй страстен, а хватка почти болезненна, когда он ловит Софи за талию и прижимает к себе. Движение это выглядит настолько отточенным, будто Джеймсу ставили пластику хореографы. – Только поглядите на мою прекрасную супругу! – говорит он Джону Вести и Анджеле и неистово целует Софи, после чего отпускает ее, намереваясь сделать краткое заявление возле здания суда, в ходе которого ликование будет умеряться благодарностью к справедливому британскому суду и проницательным присяжным, единогласно признавшим его невиновным, однако его беспокоит, что это дело вообще дошло до суда.
Толпа телерепортеров и журналистов буквально осадила Джеймса на тротуаре. Возникла суматоха: длинные объективы камер, которыми ему тыкали чуть не в лицо, наперебой кричавшие репортеры с круглыми микрофонами и блокнотами на спиралях. Глаза у всех так и горят от желания не пропустить ни слова, сорвавшегося с губ Джеймса Уайтхауса, выхватить эффектную цитату и напечатать ее на первых полосах или повторять в выпусках новостей.
– Сюда, Софи, сюда! – неслось со всех сторон от мужчин с видеокамерами и женщин в ярких жакетах с микрофонами, не менее (если не более) напористых и льстивых.
Завидев Джима Стивенса – вечно он в гуще событий! – Софи хотела спрятаться. Облегчение при оглашении вердикта, настолько сильное, будто разжалась невидимая рука, сдавливающая ей сердце, сменилось почти неудержимым желанием сбежать.
Позже в новостях Софи едва узнала себя: выражение лица, как у кролика, застигнутого врасплох светом фар проезжающей машины, а поза такая, будто она старалась сделаться незаметной. Как это вышло, ведь она же радовалась? Однако Софи понимала: дело не в радости или горе, просто бремя свалившегося на нее облегчения не оставляло места беззаботности или ликованию, которым был охвачен ее муж. Она растеряна, выжата как лимон после нескольких месяцев, проведенных в ожидании самого худшего, ее раздирают противоречивые чувства и не дают покоя оставшиеся без ответов вопросы.
Софи отступила от толчеи. Им нужен Джеймс с красиво сведенными бровями и звучным баритоном, нужно его лаконичное, но выразительное выступление. Крис Кларк советовал говорить коротко, не торжествовать, а просто поблагодарить близких за поддержку и подчеркнуть свою решимость сосредоточиться на защите интересов избирателей и обязанностях тори в правительстве, ведь работы там непочатый край.
Но муж, не понимая желания Софи спрятаться, обратился к ней, поблагодарив за «неизменную твердую поддержку». Софи слушала, не понимая, о ком он говорит, и в ней шевельнулось чувство вины за сомнения, зародившиеся еще в Девоне и усилившиеся в последние часы.
– Эти пять месяцев стали кромешным адом для моей супруги и детей. Я хочу поблагодарить свою семью за поддержку и доверие, за веру в мою невиновность в этом гнусном преступлении…
Софи стояла под ливнем его слов – гладких, отрепетированных, похожих на болеутоляющее. Джеймс отказался – по крайней мере, публично – обсуждать саму возможность обвинительного вердикта.
Потом его голос зазвучал ниже, в нем появились еле уловимые будоражащие, обвиняющие нотки:
– Существуют серьезная озабоченность в отношении того, почему это дело дошло до суда: есть вопросы, на которые полиции и уголовной прокуратуре придется в должное время ответить. Мы хотим, чтобы инициаторы столь серьезных обвинений ответили перед законом. Никому не надо, чтобы тратились государственные деньги, если и так ясно, что все это не более чем месть за прекращение непродолжительной интрижки. Я благодарен всем двенадцати членам жюри присяжных, единогласно постановившим, что я невиновен. Сейчас я прошу дать мне побыть с семьей, а затем я намерен вернуться к работе, представлять интересы моих избирателей и поддерживать правительство во всем, что оно должно делать.
