"Я не могу писать. С каждой минутой чувствую слабость. Неспешная, душераздирающая апатия подкрадывается ко мне как дикий зверь, а у меня нет ни оружия, ни сил, чтобы с ним бороться. Да и стоит ли продолжать сражение?"
Candelabra’s lighted
Satan has been sighted
Never has there been an evening like
this is what they wanted
always to feel hunted
Канделябры зажжены,
И Сатана был здесь замечен
Никогда еще не было вечера как этот,
Это то, чего они всегда хотели -
Чувствовать, что их преследуют
Rasputina - Transylvanian Concubine
___________
Паркетная доска скрипела под тяжестью ободранной кресло-качалки. Старые истертые прутья неприятно ныли под шерстяным пледом, небрежно наброшенным на сидение и спинку. Пылинки пускались в лихорадочный пляс каждый раз, когда Вайолет отталкивалась босой ногой, касаясь пола.
На самой высокой мебели, в углах и по периметру комнат пыли было больше всего. Трудно содержать особняк в чистоте, когда в каждой комнате на одного озлобленного призрака приходится по несколько непрошенных гостей. А воздух все также удушающе сперт и отравлен желчью и ненавистью, копившейся не одно десятилетие.
С трудом приоткрытое окно громко стукается об оконную раму. За поднятыми жалюзи все так же умиротворенно, спокойно. Иногда казалось, что природа мертва вместе с самим домом. Весной и летом птицы пели, но не задерживались подолгу на ветках разновидных деревьев. И становилось неимоверно грустно, как будто не только живые люди, но даже птицы не хотели иметь с тобой ничего общего. А как быть осенью, когда и пения птиц-то никакого и нет?
Страницы шуршали, измятые края подрагивали под сквозными потоками ветра. Блокнот сполз с коленки, приземлившись на пол с хлопком, достаточно громким для того, чтобы Вайолет очнулась от размышлений, вздрогнула и опустила грустный скучающий взгляд на упавший предмет. Страницы исписаны, но в них нет толку. Никаких стоящих идей, предложений или слов. Ровным счетом ничего. Все остановилось, прекратило свое существование. Даже поток мыслей.
Я не могу писать.
Покрутив карандаш между пальцев, Вайолет вывела на чистом листе эти три слова.
Тринадцать букв. Но сколько отчаяния и ужаса они таят в себе. Кому-то они покажутся чушью, вроде бы как «Руки целы, значит и писать можешь». Но для некоторых Я не могу писать равносильно Я не могу больше дышать, все сжимается, куда делся кислород?
Возможно, это тоже болезнь? Та, что сковывает все тело, парализует. Самый страшный недуг. Тому, у кого больше нет другого способа выразить чувства и переживания, кроме как выплеснуть все на бумагу, потерять и это – означает медленно лишиться рассудка.
С каждой минутой я чувствую слабость. Неспешная, душераздирающая апатия подкрадывается ко мне как дикий зверь. А у меня нет ни оружия, ни сил, чтобы с ним бороться. Но стоит ли продолжать сражение?
Грифель карандаша отбивал ритм о бумагу. Стук-стук-стук. Как азбука Морзе. Вайолет остановилась, перестала записывать. Последние слова буквально кричали о своей двусмысленности, рождали воспоминания.
Я не могу писать…
Первая слеза скатилась по щеке. Если напрячь слух, отключить восприятие всех внешних источников шума, то можно услышать, как прозрачная капля оставила дорожку на бледной коже, упав на сгиб локтя.
Он смотрел. Он был здесь, в тени громоздкого пыльного шкафа. Он всегда был поблизости, борясь с терзаниями и желанием выйти на свет. Часть его знала, что она чувствует его присутствие, что она разгадала его “большой” секрет – теперь уже единственное, что он скрывал от нее. Но вторая его часть боялась ее реакции. Бэн Хармон был прав – Тейт боялся отказа. И если раньше, когда кто-то задевал его чувства, то обидчик всегда был наказан, то теперь Тейт чувствовал какую-то странную слабость, словно не ситуация принадлежала ему, а именно он ситуации. Как будто он зависел от нее. От Вайолет.
