Брежнев в Америке вел себя уверенно и свободно. Поскольку жену он с собой не брал, то два дня с ним провела стюардесса его личного самолета. Брежнев даже представил ее президенту Никсону, тот и бровью не повел, только вежливо улыбнулся.
Во время ужина с Ричардом Никсоном, на котором больше никого не было и во время которого собеседники распили заботливо припасенную американским президентом бутылку «Столичной», Брежнев жаловался, как трудно ему в вопросах разоружения и установления хороших отношений с Соединенными Штатами убеждать коллег по руководству – особенно Подгорного и Косыгина. Его слова могли рассматриваться не только как проявление искренности, желание объяснить ситуацию в Кремле, но и как своего рода игра: я-то обеими руками «за», но не я один решаю, так что иди мне навстречу…
В последний день пребывания в США Брежнев долго спал днем и поднялся, когда американцы уже отправились отдыхать. В десять вечера Киссинджеру позвонили сотрудники секретной службы: Брежнев настаивает на немедленной встрече с Никсоном. Президент уже спал. Киссинджер просил передать советской стороне, что он должен увидеться с президентом и тогда станет ясно, состоится ли незапланированная встреча. Он все-таки разбудил Никсона. Президент, который лег спать в состоянии легкого опьянения, сразу протрезвел и насторожился:
– Чего они хотят?
– Не знаю, – ответил Киссинджер, – но, боюсь, нам не обойтись без заседания.
Никсон приказал слуге зажечь камин в комнате с окнами, выходящими на океан. Киссинджер связался с Громыко. Тот сообщил, что Леонид Ильич хотел бы обсудить ближневосточные дела. Киссинджер холодно ответил, что сообщит, когда президент будет готов. Сборы тем не менее были недолги. Без пятнадцати одиннадцать вечера беседа началась.
Брежнев предложил заключить между двумя странами тайное соглашение об урегулировании на Ближнем Востоке. Но Никсон и Киссинджер пришли к выводу, что соглашение выгодно только арабским странам, и вежливо отклонили предложение. Леонид Ильич не обиделся. На следующий день, прощаясь, он сказал Никсону, что уезжает с хорошим чувством. Возможно, Ричард Никсон и Генри Киссинджер напрасно пропустили мимо ушей слова Брежнева. Он пытался предотвратить войну, которая вскоре разразится на Ближнем Востоке.
После визита Никсона в Москву и ответной поездки в США Брежнев ощутил себя человеком, который сделал разрядку реальностью. Ему нравилось, когда в западной печати писали о нем как о миротворце, о крупном политическом деятеле. Другие члены политбюро (кроме Громыко) воспринимали разрядку как хитрый шаг в борьбе с империализмом, а Брежнев впечатлялся после поездок за границу и встреч с крупными мировыми политиками. Благотворное влияние оказывало внешнеполитическое окружение – прежде всего Андрей Андреевич Громыко, советники и помощники. Первая настоящая поездка Брежнева на Запад состоялась во Францию в 1971 году.
Он серьезно готовился, отверг подготовленные тексты речей, требовал найти человеческие слова, говорил:
– Вот мы на фронте мечтали о том дне, когда смолкнет канонада, можно будет поехать в Париж, подняться на Эйфелеву башню, возвестить оттуда так, чтобы было слышно везде и повсюду, – все это кончилось, кончилось навсегда!.. Надо вот как-то ярко написать про это. И не просто написать и сказать, а сделать…
Брежнев и Громыко поддерживали дружеские контакты с президентами Жоржем Помпиду и Валери Жискар д’Эстеном, сохраняя «привилегированные отношения» между Францией и Советским Союзом.
Громыко:
