Брежнев, поддерживаемый Громыко, стал главным мотором Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, которое прошло в Хельсинки в 1975 году. Подготовка продолжалась несколько лет. Для Советского Союза главное заключалось в признании послевоенных границ. Для остального мира – в защите прав и свобод человека. Переговоры по гуманитарным вопросам шли два года.
Прочитав проект Заключительного акта, члены политбюро заявляли, что подписывать такое нельзя – Запад начнет нам указывать, что и как делать. Но Громыко знал, что Брежнев мечтает участвовать в этой конференции, и несколько покривил душой. Министр сказал, что на эту часть договоренностей можно не обращать внимания:
– Мы в своем доме хозяева. Будем делать только то, что сочтем нужным.
Брежнев получил возможность отправиться в Хельсинки и подписать исторический документ. Громыко старался делать и говорить только то, что было приятно Брежневу.
Во время поездки в ФРГ Брежневу предстояло посетить Гамбург. У него на груди висели золотые звезды Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда, что вызывало изумление у западных немцев. Посол Фалин попытался убедить его хотя бы на время расстаться с наградами:
– Леонид Ильич, гамбуржцы народ своеобычный. Они орденов не жалуют. Не сочтете ли вы целесообразным принять во внимание эту традицию?
Брежнев спросил мнение Андрея Андреевича. Министр иностранных дел буркнул:
– У них свои традиции, у нас свои. Чего тебе, Леонид, стесняться показывать свои честно заслуженные награды?
Леонид Ильич не забывал верного соратника. Громыко получил семь орденов Ленина, на один больше, чем было у нелюбимого им Вышинского. В 1969 году, к шестидесятилетию, Брежнев наградил министра золотой звездой Героя Социалистического Труда. К семидесятилетию Громыко дали вторую звезду.
В ноябре 1974 года американский президент Джеральд Форд (сменивший Никсона) прилетел во Владивосток, чтобы встретиться с Брежневым. Все документы, связанные с ограничением стратегических вооружений, стороны согласовали заранее. Но Джеральд Форд внезапно попросил кое-что поменять. По мнению советских экспертов, поправки, выгодные американцам, вполне можно было принять. Во всяком случае, из-за них не следовало отказываться от подписания столь важных документов. Но Брежнев не хотел брать на себя единоличное решение и в соответствии с партийными традициями запросил мнение политбюро. Тем более что встрече с Фордом и без того предшествовала бурная дискуссия в Москве. Военные доказывали, что нельзя подписывать договор, раз в нем не учтены американские средства передового базирования – ракеты и самолеты на базах вокруг СССР. Это оружие первого удара, учитывая их близость к советской территории.
Министр обороны маршал Гречко грозно заявил, что если подобный договор будет заключен, то военные снимают с себя ответственность за безопасность страны. Брежнев возмутился: как это Гречко смеет обвинять генерального секретаря в забвении интересов Родины? Андрей Антонович потом позвонил, извинился. Брежнев ему зло ответил:
– Так не пойдет. Назвал предателем при всех, а берешь слова назад втихую.
Предварительную схватку Брежнев выиграл. Но теперь, когда он уже находился во Владивостоке, возникло новое затруднение. Старшим в Москве оставался Подгорный. Он перезвонил Брежневу и сказал, что предложение американцев совершенно неприемлемо. Предложил отложить встречу до следующего года, а за это время поднажать на Вашингтон. Леонид Ильич повесил трубку и пошел советоваться с Громыко. Генеральный секретарь пребывал в нерешительности. Он не хотел срывать встречу с Фордом, но и не мог идти против мнения членов политбюро, оставшихся в Москве.
Громыко очень твердо высказался против переноса встречи, считая, что это нанесет ущерб советско-американским отношениям, да и заморозит переговоры по стратегическим вооружениям. Брежнев опять сел за телефон, его соединили с Косыгиным, Устиновым и Андроповым, а потом еще раз с Подгорным. Но тот стоял на своем. Да еще и позвал к аппарату министра обороны Гречко, который вообще не желал этой договоренности. Вот тогда Брежнев взорвался. Он сказал Подгорному:
– Хорошо, раз вы настаиваете, тогда я сейчас объявлю Форду, что встреча прекращается, а сам возвращаюсь в Москву. Соберем политбюро, я там вместе с Громыко выступлю, и пусть нас рассудят.
