– А где же совершилась наша революция? – парировал Громыко.
– В Санкт-Петербурге, – нашелся Киссинджер, незнакомый с деталями российской истории и не подозревавший, что в 1917 году северная столица называлась Петроградом.
В мае 1973 года вновь Генри Киссинджер прилетел в Москву. На сей раз его отвезли в охотничий заповедник в Завидово. Пять дней Брежнев вел беседы с советником американского президента.
Иногда переговоры проходили в весьма экзотических условиях. Однажды Брежнев предложил поохотиться на кабанов. Государственный секретарь стрелять не стал, Брежнев одного кабана свалил, а другого ранил. Егерь отправился за ним в погоню. Остались Брежнев, Киссинджер и Суходрев, который достал из сумки продукты: батон белого хлеба, буханку черного, колбасу, сыр, огурцы, помидоры и бутылку «Столичной».
Брежнев по-свойски сказал Киссинджеру:
– Ну что, Генри, приступим? И не сиди без дела – бери нож и режь колбасу.
Суходрев перевел, и Киссинджер взялся за нож. Они втроем выпили бутылку, а разговор шел на важнейшую тему – об отношениях с Китаем. Брежнев требовал ответа: не затевают ли американцы союз с Китаем против СССР? И всячески отговаривал от сближения с Пекином.
Летом 1972 года Ричард Никсон и его люди решили установить подслушивающие устройства в штаб-квартире демократической партии, чтобы узнать стратегию своих соперников на приближающихся президентских выборах. Им не повезло. Непосредственные участники этой операции были арестованы, и постепенно следствие добралось до Белого дома.
Никсона обвинили в том, что он пытался скрыть криминальные действия своих помощников, злоупотреблял президентской властью, проявлял неуважение к конгрессу и судьям. Открытием стал тот факт, что президент Никсон тайно записывал на магнитофонную пленку все разговоры, которые вел с помощниками и министрами у себя в Овальном кабинете.
На самом деле до Никсона записи разговоров делали президенты Джон Кеннеди и Линдон Джонсон, но они сами управляли кнопкой магнитофона и записывали только то, что хотели. При Никсоне записывалось все. Магнитофон включался автоматически, едва кто-то начинал говорить. Никсон поступал так для того, чтобы никто из его сотрудников не мог потом отречься от своих слов. Но эта предосторожность ему дорого обошлась, когда были обнародованы его собственные откровенные высказывания.
В Москве просто не понимали, за что американцы критикуют своего президента. Громыко, прибыв в апреле 1974 года в Вашингтон, сказал Никсону:
– Советское руководство в высшей степени одобряет, что вы верны вашему внешнеполитическому курсу, несмотря на известные трудности, в которые я не хочу вдаваться. И как человеком мы вами восхищаемся.
Генри Киссинджер высоко оценивал Громыко, называл его мастером дипломатии. Советский министр не верил в счастливое озарение или в ловкий маневр. Это противоречило бы его врожденной осторожности. Он был неутомим и невозмутим. Если он выходил из себя, значит, эта вспышка тщательно продумана.
Громыко никогда не вступал в переговоры, не вникнув в суть дела. Было бы самоубийством начать переговоры с ним, не изучив досконально документов, признавался Киссинджер.
Он заметил, что Громыко для начала всегда занимал твердокаменную позицию. Основное правило покера – не раскрывай своих карт, пока не узнаешь карт противника. Независимо от того, какие предложения Громыко был уполномочен обсудить, он всегда на первой встрече повторял старые позиции и старые возражения.
На следующей стадии Громыко перечислял все те необоснованные требования, которые американцы выдвигали прежде. Затем рассуждал о великодушии его собственного правительства. Это служило увертюрой – тут он был подлинным виртуозом. Он полагался на нетерпеливость своего оппонента, а сам уступал лишь тогда, когда разочарованный партнер уже собирался встать, чтобы прервать переговоры.
По словам Киссинджера, переговоры с советскими дипломатами превращались в испытания на выносливость. Нельзя было ждать уступок до тех пор, пока советский партнер не убеждался сам и не убеждал своих московских начальников в том, что другая сторона исчерпала свою гибкость. Громыко часами мог выбивать из собеседника самые крохотные уступки. Ему почти всегда удавалось сделать так, чтобы за ним осталось последнее слово, вспоминал Суходрев. Правда, Киссинджер ему не уступал, он тоже хотел, чтобы его слова завершали встречу, поэтому их беседа никак не могла закончиться.
Громыко, завершая беседу, говорил:
– Ну что же, я могу, вернувшись в Москву, доложить советскому руководству и лично Леониду Ильичу, что американская сторона считает…
